|< в начало	<< назад	к содержанию	вперед >>	в конец >|

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Потенциал бедности

Ангелов хоры да встретят тебя
И приведут тебя на лоно Авраамово,
И со Лазарем, некогда нищим,
Вечный покой да обретешь ты.

Из погребальной службы.

По христианскому учению, мы входит в Царство Божие с разрешения бедняков. Там Лазарь, сидевший у ворот богача, где собаки лизали его язвы, более не беден. Теперь он стоит, окруженный ангельскими чинами, у врат Рая. Он представляет всех, кого привлек к Себе Господь, всех, не имевших, где приклонить голову, проживших и умерших на свалке, забытых друзьями и Богом. Христиан предупреждают: живите, зная, что бедняки еще встретят вас.

"Любовь Церкви к бедным исключительно важна для нее, она принадлежит к Преданию. Именно из этой любви Церковь обращается к миру, где, несмотря на технический и экономический прогресс, бедность угрожает принять чудовищные масштабы", - пишет Папа (57). В этом кратком тексте сплетены несколько тем, которые помогают понять, что думает Папа о бедности. Христианская забота о бедных, забота, которые многие могут счесть чрезмерной, является существенной, неотъемлемой частью Евангелия Царства. Любовь к беднякам можно было бы назвать безусловной, если бы не боязнь ослабить традиционное выражение: "предпочтительные условия - для бедных". Во-вторых, эта забота постоянна, она есть часть церковного предания и не может быть упразднена. В-третьих, проблема массовой бедности встает "несмотря на" технический и экономический прогресс современного мира, а не благодаря ему.

Важно понять, кого имеет в виду Иоанн-Павел II, когда говорит о "бедных". От того, что мы подразумеваем под бедностью, зависит то, что мы предпримем для борьбы с нею. В самом начале Centesimus Папа приводит примеры возрастания бедности в мире. Точность формулировки заслуживает цитирования. Он говорит, что мы видим, как "все увеличивается нищета или, точнее, все трудней иметь частную собственность там, где преобладают системы, основанные на ее утверждении" (6). Другими словами, бедность есть отлучение от источников благ, производимых свободной экономикой. Мы увидим, что бедность может быть и результатом того, что кто-то отлучает человека от богатства, и того, что человек сам исключает себя из этой сферы, или и того, и другого одновременно. Слово "отлучение" можно заменить словом "маргинализация".

"У многих, быть может - у большинства, нет возможности занять достойное и полезное место в той системе производства, в которой труд действительно важнее всего. Они не могут приобрести и основных знаний, которые позволили бы им проявить свои творческие силы, осуществить себя; не могут познакомиться и связаться с теми, кто оценил бы и использовал их способности. Поэтому если их не угнетают, их выталкивают на обочину. Экономика, так сказать, развивается поверх их голов" (33).

БЕДНОСТЬ РАВНЯЕТСЯ МАРГИНАЛИЗАЦИИ

Мы предлагаем решения в зависимости от того, как мы анализируем проблему. Для марксистского анализа самым важным словом является "эксплуатация". Бедные это те, кого капитализм нещадно и разнообразно эксплуатирует. Иоанн-Павел II трезво глядит на реальное положение с эксплуатацией в современном мире. Он ясно дает понять, что людей продолжают эксплуатировать в традиционных докапиталистических обществах, как и в обществах, которые живут по монополистическим правилам дикого капитализма. Для его анализа важно, однако, что под бедными прежде всего понимаются, те, кто подвергается маргинализации из-за достоинств свободной экономики. Энциклика с особенной силой подчеркивает, что важно понять совпадение понятий бедности и маргинализации.

"Некоторый человек был богат; одевался в порфиру и виссон, и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях; и желал напитаться крошками, падающими со стола богача" (Лк 16,19-21). Лазарь был маргиналом, как впоследствии, в новом мире, в Царстве Божием, навечно станет маргиналом богач. Авраам сказал богачу: "Между нами и вами утверждена великая пропасть" (Лк 16,26). А в этом мире есть великая пропасть между теми, кто живет в докапиталистических обществах, в обществах, пострадавших от социализма, с одной стороны, и теми, кто пользуется благами свободной экономики, с другой. Папа занимается анализом, призывает к нравственности именно для того, чтобы пропасть эта перестала быть вечной. Ее нельзя терпеть уже сейчас. Люди, которые находятся по обе стороны пропасти, должны ввести миллиарды людей в тот круг обмена и производства, который составляет современную экономику.

Фраза "предпочтительные условия - для бедных" впервые прозвучала в 1960-е годы, когда возникла "теология освобождения", которая ратовала за "теорию и практику" освобождения, основанную на "марксистском анализе". Практические издержки и теоретические ошибки теологии освобождения критиковались в двух примечательных "инструкциях", изданных в 1980-е годы Ватиканской Конгрегацией Вероучения⁴⁸ . Конгрегация одобрила фразу "предпочтительные условия - для бедных", но смысл ей придали существенно отличный от того, который вкладывала в нее "подлинная теория и практика освобождения". В настоящей энциклике (11) Папа цитирует определение "предпочтительных условий", которое он предложил в энциклике Sollicitudi Rei Socialis. Можно назвать это "особым первенством в осуществлении христианского милосердия".

Упомянутые инструкции Ватикана, равно как и нынешняя энциклика, ставят перед собой целью решительно отделить "предпочтительные условия" от марксистской теории классовой борьбы - теории, которую Папа считает ответственной не только за экономические и духовные катастрофы социализма, но и за идею "тотальной войны" в международных конфликтах. Чтобы в этом вопросе была полная ясность, Папа пишет, что заботиться о бедных следует, "ни в коем случае не исключая и не дискриминируя всех прочих". Свести проблему бедности к конфликту богатых и бедных - это крайне опасное упрощенчество. "Дело здесь именно в предпочтении, и касается оно не только материальной бедности: ведь существует всякая бедность, особенно - в современном обществе; не только экономическая, но и культурная, и религиозная" (57).

Материально привилегированные должны сотрудничать друг с другом, чтобы маргиналы могли когда-нибудь перейти пропасть. "Принцип солидарности" требует, чтобы богатые и бедные поняли, что экономическое развитие необходимо для общего блага, что оно - в их общих интересах. Богач наверняка покрепче захлопнет ворота своего дома перед носом Лазаря, если будет убежден, что Лазарь представляет смертельную угрозу для его благосостояния. Если следовать за Иоанном-Павлом в этой энциклике, то можно сказать, что те друзья бедняков, которые предлагают "классовый анализ" проблемы и революцию как средство ее решения, являются на самом деле худшими врагами бедняков.

Бедняки были введены в трагическое заблуждение теорией классовой борьбы, но богатые были также введены в заблуждение отношением к маргиналам как к своим врагам. В консерватизме существует и такая традиция, которая считает, что справиться с проблемой бедности можно только, избавившись от бедняков. В этом отношении Иоанн-Павел непоколебимо либерален - при этом слово liberalis означает, что он выступает за порядок, приемлемый для людей свободных, благородных, воодушевленных сердечным пониманием человеческого содружества. Маргиналы не только не враги, но потенциальные сотрудники в деле построения более справедливого мирового порядка. "Человек... есть подарок от Бога человеку"⁴⁹ (38) Он надеется на создание новой культуры, "которая верит, что бедные многое могут сделать, а потому способны, работая, улучшить свою жизнь или внести вклад в общее процветание" (52).

При каждом удобном случае Папа возвращается к этой идее. Справедливость "не сможет осуществиться, пока люди не видят, что человек, который просит помощи, чтобы выжить, - не только мешает и раздражает, но и дает возможность совершить добро, приумножив собственное свое богатство" (58). Многие считают идею доброты к бедным "патернализмом", унизительной "благотворительностью". Они заявляют, что справедливость противоположна благотворительности, что необходимы "структурные и системные изменения" - а это означает, часто добавляют такие теоретики, "революционные изменения". Этот Папа не слишком расположен выслушивать подобные затасканные и истрепанные лозунги. Он лучше знает, к чему они приводят, потому что испытал их на самом себе. Он знает, что богач может позвонить в полицию. Он знает, что звать Лазаря на штурм дома богача значит, скорее всего, обрекать Лазаря на смерть или на зверское угнетение. Если бы Лазарям удалось установить новый строй силой, это был бы режим столь же несправедливый и экономически непроизводительный, как и режим богачей - а может быть, еще и хуже.

БОЛЬШАЯ ИЗ СИХ - ЛЮБОВЬ

В 1990-е годы возникло выражение "политически корректный". К Папе оно неприложимо. Он готов шокировать современных политологов своим желанием реабилитировать понятие милосердия. Мы можем уйти от милосердия, только если уйдем от самих себя. Милосердие есть одно из имен любви, а без любви не может быть ни солидарности, ни справедливости. "Любовь к ближним, прежде всего - к бедным, в которых Церковь видит Христа, обретает конкретную форму в утверждении справедливости" (58). Справедливость есть любовь, реализованная в обществе. Без любви нет смысла стремиться к справедливости. Во всяком случае, материально привилегированным людям нет смысла стремиться к справедливости. Если выразить это грубо, с точки зрения чисто экономического эгоизма, большинству из нас не станет хуже, если завтра миллиард бедняков на земном шаре и десяток миллионов маргиналов в наших собственных городах просто испарятся. Кто-то может даже сказать, что он почувствует себя лучше. Папа прекрасно знает, что в некоторых местах именно так и говорят.

Папа ни в коем случае не является противником правильно понятых системных и структурных изменений. Но такие изменения должны основываться на "потенциале бедности" и стремиться к тому, чтобы маргиналы "вошли в круг экономического и человеческого развития" (58). Он подчеркивает, что такую задачу не решить при жизни одного поколения. Она потребует от нас мобилизации всех наших способностей к любви, которые вдохновляют стремление к социальной справедливости. Это и есть "новый капитализм", который Берджер называет "капиталистической революцией" и который теперь можно назвать источником социальной справедливости. Резкие аргументы Иоанна-Павла направлены против приземленной мудрости и правых, и левых.

Если глядеть на бедняков как на бремя, неприятность, угрозу, то и политика в отношении их будет строиться соответствующим образом. К примеру, Иоанн-Павел постоянно упоминает положение с иммиграцией. Наша эпоха есть эпоха массовых миграцией, размах которых превосходит даже миграцию из Европы в Америку в девятнадцатом столетии. Часто эти миграции вызваны войной и голодом, но часто люди просто ищут возможностей "войти в круг экономического и человеческого развития". Доводы Папы явно имеют прямое отношение к миллионам рабочих-иммигрантов, которые кочуют по Европе, и к латиноамериканцам, которые ищут работу в Соединенных Штатах. Понимание того, что "земля - Божья", не отрицает законности и необходимости существования национальных государств, но требует от людей более открытого и либерального взгляда на прозрачность национальных границ. Centesimus противопоставляет себя любым формам национализма. Американцам - и католикам, и евреям - полезно вспомнить, что сто лет назад их предки были частью "грязных иммигрантских орд", на которые "коренные" американцы глядели с тревогой.

В странах Третьего мира миллионы людей стягиваются в разбухающие городские центры в поисках работы. Представители цивилизованного Запада, посещая Калькутту, Мехико или Буэнос-Айрес, ужасаются городским трущобам и думают, что вся проблема в том, что здесь "слишком много людей". Если бы проблема была только в этом, решение найти было бы нетрудно, и нет ничего удивительного в том, что этих людей "пытаются исключить из истории, насильственно осуществляя демографический контроль, вообще несовместимый с человеческим достоинством" (33). Иоанн-Павел возвращается еще раз к этому смертельно ошибочному способу решить проблему маргинализации: "Человеческая изобретательность направлена не столько на то, чтобы охранить возможность жизни и помочь ей, сколько на то, чтобы ее ограничить, подавить или уничтожить" (39).

АКТ ДЕЯТЕЛЬНОЙ ВЕРЫ

Centesimus не столько предлагает какие-то конкретные политические рецепты, сколько просит нас изменить сам способ мышления о бедности. Во-первых, не следует думать о бедности как о результате эксплуатации на свободном рынке труда и капитала, о ней следует думать как о вытеснении с этого рынка. Таким образом, бедность тождественна маргинализации. Далее, нас призывают думать о маргиналах не как об угрозе или бремени, но как о потенциальной силе, как о возможности. Человек должен выбрать тот или другой способ мышления, и от его выбора зависит, какую политическую линию он изберет, причем варианты здесь возможны самые противоположные. Когда вы идете по трущобам Третьего мира или по пропахшим наркотиками улицам Бруклина, нужно определенное усилие веры, чтобы думать о жителях этих мест как о потенциальном, возможном благе. Но альтернативой такому усилию веры является отчаяние и та смертоносная политика, которая неизбежно следует за отчаянием.

Примером может служить коммунистический Китай. Склеротические деспоты этой страны пытаются навязать народу принцип "одна семья - один ребенок". Забеременевшую женщину доводят до слез и заставляют сделать аборт. Широко распространено детоубийство. Каждый год "исчезает" около полумиллиона девочек, потому что семьи убивают новорожденных девочек в надежде, что следующий раз родится мальчик. Если можно иметь только одного ребенка, так уж пускай это будет мальчик, который продолжит род и позаботится о состарившихся родителях. Если бы такая политика оказалась успешной, то появилось бы общество, в котором ни у кого не было бы братьев и сестер, шуринов и своячениц. И все же это бессердечное насилие находит своих апологетов на Западе: китайцев хвалят за "реализм", за "мужественный" ответ на угрозу "демографического взрыва". Это возможно лишь для мышления, сформированного в культуре, приверженной к замкнутости на себя, к смерти. Как пишет Иоанн-Павел II: "В семье сосредоточена культура жизни, противостоящая культуре смерти" (39).

Аргументы, которые используются в Третьем мире для поощрения борьбы с приростом населения, используются и в цивилизованных странах в дискуссии об абортах. Джесси Джексон говорил (в 1960-е годы, когда он еще не включился в борьбу за президентство), что поощрение абортов заменяет войну с бедностью войной с бедняками. В литературе, защищающей аборты, постоянно встречаются расчеты, доказывающие выгодность аборта с точки зрения личного и общественного интереса. Общество должно выложить более двухсот тысяч долларов на поддержку ребенка, рожденного в нищете, а аборт стоит всего полтораста долларов. При этом, разумеется, имеют в виду, что родившийся бедняком бедняком и останется. Эти паразиты никогда не будут ничего производить, а будут только до опасной степени истощать наши "скудеющие ресурсы". Вот так отчаяние спасти бедняков логически переходит в уничтожение бедняков.

Автор должен честно признаться, что в данном вопросе он далеко не беспристрастен. Я семнадцать лет был пастором в нищем бруклинском приходе, и ко мне туда приходили посетители из преуспевающих белых, люди вполне добросердечные, и говорили, что жить так, как живут мои прихожане, просто "не стоит". В 1970-е годы суды стали расценивать "неправильный образ жизни" как отягчающее обстоятельство, полагая, что лучше уж убить ребенка-калеку в утробе матери, чем дать ему жизнь.

Идея "показателя качества жизни" постепенно завоевывает сторонников. Согласно этой позиции, стоит жить только тем, чье существование обеспечено определенным минимумом в медицинском, психологическом, образовательном и финансовом отношениях. Я вспоминаю, как на воскресной службе я глядел на сотни людей и думал, что если бы соответствующие меры были приняты, то в моем приходе эксперты не оставили бы ни души. У нацистов было "прелестное" выражение: lebensunwertes Leben - "жизнь, недостойная жизни". Конечно же, наше общество не похоже на нацистскую Германию⁵⁰ , но только слепой не заметит ужасающего сходства в логике и риторике. Так что Папа ни в коей мере не преувеличивает, противопоставляя "культуру жизни" "культуре смерти".

В 1968 году Поль Эрлих опубликовал книгу "Демографическая бомба", оказавшую огромное влияние на нашу политическую атмосферу. В ней говорилось, что бедняки из стран Третьего мира являются угрозой и бременем для цивилизации. Суть проблемы заключается якобы в "демографическом взрыве", а решить проблему можно "контролем рождаемости". Эрлих и многие другие недвусмысленно давали понять, что они подразумевают принудительный контроль над рождаемостью и даже, если потребуется, уничтожение (по крайней мере, при помощи атмосферы нетерпимости) излишков уже имеющегося населения. Литература того времени изобиловала апокалиптическими картинами: нищие толпы разрушают святилища богатых. Любимым примером была Индия, место "безнадежное", где только массовый голод мог сократить население до сколько-нибудь приемлемого размера.

Сегодня в Индии живет на 200 миллионов человек больше, чем тогда, и страна сама обеспечивает себя продовольствием в достаточном количестве. Но это ничего не значит. За последние двадцать лет Эрлих и его единомышленники опубликовали множество "исследований" и книг на ту же тему, заботясь лишь о том, чтобы переформулировать пророчества, столь основательно опровергнутые историей. Есть люди - политические пилигримы, которые постоянно ищут, где готовится революция, а есть "апокалиптические пилигримы", которые вечно ищут катастрофу, которая бы оправдала логику самоизоляции и смерти.

В 1991 году Конференция немецких епископов подготовила содержательное исследование⁵¹ о связи между ростом народонаселения и бедностью. Это исследование перекликается с мыслями, которые содержатся в нынешней энциклике. "Главная проблема, - пишут епископы, - заключается в том, что дети, рождающиеся у бедняков, это часто единственная надежда бедняков на будущее. Сокращать число этих детей, не устраняя причин, из-за которых люди хотят иметь большую семью, означает лишать бедняков их последней надежды. В то же время «благословение детей» для общества в целом становится проблемой. Тогда демографическая политика начинает создавать определенные ограничения, которые ведут к значительному сужению свободы размножения. Это главная из проблем, с которыми сталкиваются люди во всех развивающихся странах, решение которой жизненно важно для самых бедных из них, и решение это необходимо искать прежде всего. Решение же, говоря кратко, заключается в следующем: чем меньше бедности, тем меньше людей, а не чем меньше людей, тем меньше бедности". Епископы рассмотрели несколько программ, представленных экспертами, и отметили, что у тех нет единого мнения о том, сколько именно людей могут жить на планете безбедно. Предполагается, что к третьему тысячелетию население достигнет шести миллиардов. Многие эксперты полагают, что при нынешнем и прогнозируемом уровне производства продовольствия и других благ, Земля сможет выдержать самое большее двенадцать миллиардов. Но, конечно, точной цифры не знает никто.

ГЛАВНЫЙ РЕСУРС

Мрачные предсказания о демографической катастрофе были тесно связаны с экологическими пророчествами: природа просто не сможет прокормить большего числа бедняков, и уж во всяком случае, ресурсов не хватит для миллионов людей, живущих в довольстве. В 1971 году я написал книгу "В защиту людей" - первую систематическую критику извращенной логики и практических эксцессов некоторых борцов за экологию. Я писал тогда: "Главный ресурс, который нам доступен, это человеческие знания и изобретательность. История показывает, что эти качества постоянно заводят человечество в тупик, но она же показывает, что эти качества постоянно обновляются и обновляют человечество... Если катастрофа и произойдет, то потому, что человеческая изобретательность и мужество потерпят крах, а не потому, что истощатся природные ресурсы"⁵² . В 1981 году Джулиан Саймон подкрепил этот тезис научными выкладками в книге "Главный ресурс". Главный наш ресурс - человечество, или, по словам Иоанна-Павла: "Бог подарил человеку - человека".

За последние годы постоянно рос интерес к "правам животных", причем он часто вдохновлялся нравственным и эстетическим отталкиванием от безумной жестокости, с которой мы относится к созданиям, данным нам в спутники на земле⁵³ . Однако это движение имеет и крайнюю идеологическую форму, которая пытается отвергнуть как "антропоцентризм" отношение к человеку как к существу, качественно вознесенному над животными. Людей, разделяющих такое отношение, обвиняют в том, что они превозносят человеческий род над другими видами животных. "Антропоцентризм" оказывается таким же социальным пороком, как и расизм, патернализм и прочие "измы". И при этом неоднократно было подмечено, что большинство людей, требующих поставить под жесткую охрану закона змеиные яйца и совиных птенцов, одновременно требуют предоставить людям право самим решать, уничтожать им или нет зародыш во чреве матери.

В этом споре Иоанн-Павел II является безусловным "антропоцентристом". Он несколько раз цитирует постановления II Ватиканского Собора, отмечая, что человек есть "единственное существо, которое Бог пожелал создать ради него самого и о котором у Бога есть Свой замысел, удел в вечном спасении" (53). Только люди творят культуру. Как сказал покойный равви Абрам Гешель: "Человек - попечитель и кантор всей вселенной". Идеологи прав животных и поклонники обожествленной Природы обычно забывают, что защищать животных и творение можно только, если мы вслед за Библией считаем человека управителем вселенной. Конечно, мы призваны уважать природу и всякую живую тварь. Но то, что это призвание именно человека, подчеркивает уникальность положения человека и его ответственность за все творение. Если бы мы предположили, что у животных есть права, стало бы очевидно, что сами животные не уважают прав животных; на это способен только человек. Другими словами, благополучие всех тварей на земле зависит от того самого антропоцентризма , который сегодня так часто высмеивают.

"Антропоцентризм" - это тот же самый "гуманизм". И вновь, христианство, провозглашающее, что Бог стал человеком, более любого другого учения предано человеку. Христианское уважение достоинства человека столь радикально, что ему сопротивляются, и сопротивляются самым разным образом. Пытаются лишить человека его уникального значения, ссылаясь на данные науки - и многих это впечатляет. Иезуит Кристофер Муни отмечает, что человеческий род есть один из двух с половиной миллионов известных видов, возник относительно недавно, живет на небольшой планетке, вращающейся вокруг средней звезды в обычной спиралевидной галактике, в которой есть еще сотня миллиардов звезд, - а во вселенной таких галактик добрый миллиард. В нашей галактике ближайшая к нашему Солнцу звезда - Альфа Центавра, и свет, чья скорость - 300 000 километров в секунду, долетает от нее до нас за четыре года. "Контекст поистине ошеломляющий, - замечает отец Муни и с очаровательной сдержанностью добавляет: - Поэтому многим трудно понять, отчего христиане настаивают на том, что именно ради человека создан мир"⁵⁴ .

БЕСКОНЕЧНОСТЬ РЕАЛЬНОСТИ, КОНЕЧНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА

Не было, кажется, в истории эпохи, когда бы всем было достаточно ясно, что христианская весть о божественной драме творения, искупления и вечной жизни сосредоточена на человеке. Многие ревностные христиане были глубоко обеспокоены тем, что коперниканская революция устранила человека из физического центра мироздания, но все-таки речь шла о довольно естественном недоразумении. Безумие христианства вовсе не в том, что оно оспаривает безграничность вселенной, но в том, что оно утверждает, будто бесконечный Бог стал конечен - во Христе. И даже вне зависимости от Боговоплощения, уже Ветхий Завет делает человечество главным действующим лицом Божественной трагедии. Псалмопевец возглашает. "Когда взираю я на небеса Твои, дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил: то что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?" (Пс 8,4-5)

Бесконечность, в конце концов, бесконечна. Древние библейские авторы видели, что звезд - бесчисленно много, и к этому знанию вряд ли прибавляется что-то качественно новое, если мы скажем, что звезд - тысячи триллионов. Не физические размеры вселенной, но сама концепция бесконечного - концепция, превосходно знакомая и древним грекам, и древним иудеям - с трудом согласуется с тем, что Библия ставит человечество в центр божественного замысла. Открытия современной науки потрясают, но все же философски они вовсе не нужны, чтобы сделать часто цитируемое заявления генетика Жака Моно: "Древний ковчег завета разбит; человек наконец-то знает, что он один в бесконечно чуждых ему пространствах вселенной, где он появился чисто случайно⁵⁵ . Моно считает, что мы только сейчас додумались до этого - но ту же мысль высказывали в глубокой древности. Именно ее имел в виду псалмопевец, когда писал: "Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога»" (Пс 13,1).

Речь идет не о том, сумела ли наука сформулировать какие-то новые проблемы и вопросы, которые бы заставили изумиться современного человека, не о том, почему христианская мысль в прошлом и настоящем с такой прискорбной медлительностью откликалась на научные открытия и теории. Речь идет только о том, что обвинения Библии в "антропоморфизме" отнюдь не новы. В разные эпохи это обвинение принимало научные, культурные и откровенно религиозные формы. Литературный романтизм девятнадцатого столетия, почвенническая идеология национал-социализма, радикальный феминизм и современные "экофилософы" и "экотеологи", - все они находятся в состоянии войны с исходными посылками той же, к примеру, энциклики Centesimus.

Эти течения мысли, конечно, очень различны между собою и очень сложны, но у них есть нечто общее: они отрицают библейскую концепцию достоинства и ответственности человека. А это, в свою очередь, принципиально влияет на отношение к бедности. Если человечество действительно "затеряно в космосе", возникло случайно и обречено на исчезновение, то мы, живущие сегодня, можем позволить себе устраиваться так, как нам удобнее. А удобнее всего нам покажется, скорее всего, устроиться с максимальной безопасностью, удовольствием и приятностью. С этой точки зрения, мнение Папы о необходимости создания постоянно растущей общины, солидарной с бедняками, выглядит сентиментализмом - неуютным, раздражающим и, весьма вероятно, очень опасным.

Иоанн-Павел II, подобно Мартину Лютеру Кингу, имеет мечту. Но многие сочтут его мечту кошмаром. Он говорит, что мы должны, если мы рассматриваем бедность не как угрозу, а как потенциальную силу, стремиться к тому, чтобы "поднять все народы до уровня, на котором находятся сегодня самые богатые страны". Он знает, что для этого потребуется время, и, может быть, очень продолжительное время. Но те, кто оказался за бортом общества, не лишены надежды уже сегодня. "Венчает это развитие право и долг искать Бога, познавать Его и жить сообразно такому познанию" (29). Такой "венец" - не "журавль в небе", а реальность, доступная каждому здесь и сейчас. Эта духовная реальность укрепляет и маргиналов, и богачей, стремящихся ко все большему и более реальному процветанию.

СТИЛЬ ЖИЗНИ И САМООГРАНИЧЕНИЕ

Это должно привести к тому, чтобы "все человечество, вместе, обогащало семью наций". Папа призывает "всем миром способствовать развитию", отмечая, что "этого не сделаешь, если самые развитые страны не поступятся своими доходами и позицией силы" (52). Последнее заявление может на первый взгляд показаться возвращением к тому представлению об экономическом развитии, которое характерно для самовоспроизводящегося хозяйства и сводится к тому, что надо что-то взять у богатых, чтобы осчастливить бедных. Но такое понимание явно противоречит многим недвусмысленным заявлениям, содержащимся в энциклике, как и всему ходу ее мысли.

Если попытаться понять эту мысль именно в контексте, то более точным будет сказать, что для успешного развития следует пожертвовать относительными значениями дохода и влияния. Например, если сравнивать положение Соединенных Штатов в мире сразу после Второй мировой войны и сегодня, то можно сказать, что относительное значение нашего дохода и влияния упало. Это не означает, что мы стали беднее. Наоборот. В мире, который был разорен войной, Соединенные Штаты остались относительно в благополучном виде. Америка сознательно поставила перед собой целью помочь Европе и Японии экономически оправиться, прекрасно зная, что это приведет к уменьшению экономических и политических преимуществ (временных и неестественных) самих Соединенных Штатов. Такое понимание утверждения о том, что следует пожертвовать некоторыми преимуществами, согласуется с целью "поднять все народы до уровня, сегодня доступного лишь богатейшим странам". Если бы бедные могли обогатиться лишь ценой разорения богатых, то ясно, что никто бы не достиг процветания, "сегодня доступного лишь богатейшим странам".

Цель, стоящая перед народами мира, пишет Папа, означает, что "придется изменить привычный образ жизни, расходовать меньше природных и человеческих ресурсов" (52). Папа говорит об этом как о возможности, а можно пойти дальше и сказать, что подобные изменения неизбежны, как были они неизбежны в прошлом, да и в настоящем. Изменения - это постоянная черта "капиталистической революции". Большинство сценариев экологической катастрофы строятся на экстраполяции нынешнего положения. Если мы будем продолжать делать то-то и то-то так, как сегодня, говорят нам, то в таком-то году произойдет нечто ужасное. В 1883 году аналитик, экстраполируя состояние тогдашней транспортной системы, мог предсказать, что города конца XX века будут покрыты двухметровым слоем лошадиного навоза, В наших городах много проблем, но эта отсутствует. Подобно этому, экономическая заинтересованность и технология, а также общественное мнение и политические меры только за последние несколько лет привели к огромному увеличению автомобилей с крайне экономным расходованием топлива. Свободная экономика в свободном обществе практически гарантирует, что подобные "изменения привычного образа жизни" будут происходить и далее⁵⁶ .

Политики - и правые, и левые - постоянно говорят о том, что необходимо менять привычный образ жизни, чтобы добиться справедливости или сохранить окружающую среду. В этой энциклике подобный оборот речи кажется диссонансом. Ход размышления не подготовил читателя к появлению этого аргумента, и за ним не следует какого-либо логического разъяснения. Короче говоря, перед нами как бы лозунг с рекламы. Следует ли нам всем ограничить свое потребление, и если да, то чего именно? И как это поможет включить бедняков в круг производства и обмена? Или, возможно, имеется в виду, что мы должны переключиться с использования загрязняющих окружающую среду угля и нефти на атомную энергию?

Крайне левый вашингтонский "Центр попечения "с радостью ухватился за это место, как будто бы оно является самым важным во всей энциклике: "Совершенно ясно, какой вызов бросает Папа капиталистическому обществу Запада. Он подчеркивает, что наиболее развитые экономически страны должны будут многим пожертвовать - и доходами, и влиянием - чтобы серьезно постараться создать реальные возможности для отдельных бедняков и нищих стран всего мира". Центр признает, что энциклика почти ничем не может утешить людей с левыми взглядами, и, может быть, с нашей стороны было бы немилосердно не дать им поиграть с одной-двумя фразами, которые могли бы освежить их основательно подвядшее мировоззрение. Быть немилосердными не хочется, но честность требует сказать, что слова об изменении "жизненного стиля" это, скорее всего, рудиментарный риторический фрагмент, который умудрился попасть в текст и примечателен главным образом своей несовместимостью с главной линией рассуждения, которую ведет Папа.

Папа рассуждает о мечте. Среди тех, кому мечта Папы кажется кошмаром, находятся и те идеологи борьбы за окружающую среду, которые смотрят на людей только как на досадный источник загрязнения планеты. Эти хотят не просто уменьшить число бедняков. Они намерены предотвратить рождение и тех, кто мог бы процветать. Они заявляют, что каждый новый ребенок, появляющийся на свет в развитых странах, является маленьким обжорой, который на протяжении жизни потребит 26 миллионов литров воды, 11 тысяч фунтов мяса, 28 тысяч фунтов молока и масла, 9 тысяч тонн пшеницы, а к тому же изрядно опустошит драгоценную сокровищницу "невосполняемых ресурсов".

Каждому школьнику сообщают, что 6% населения земли потребляют 50% (или 60, или 70) мировых благ. Но часто эти школьники не узнают, что те же 6% производят примерно столько же процентов мировых благ, сколько потребляют. Эта сосредоточенность на потреблении при полном безразличии к производству может названа еще одной разновидностью потребительства - теперь уже в экономической науке. Конечно, обязательно нужно, чтобы дети знали: нельзя, чтобы у одних было так много, а у других - так мало. Но такое знание не должно развивать чувство вины за благосостояние, оно должно, если верить Папе, вдохновлять нас на расширение круга обмена и производства, чтобы он охватил все народы.

ВСЕГДА РАЗВИВАТЬ, НИКОГДА НЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЯТЬ

Проблемы окружающей среды затрагиваются в одном разделе энциклики, причем в одном из самых коротких. Люди "чрезмерно и бестолково используют ресурсы". Они забывают, что, пускай они и должны "преображать" и даже "творить" мир своим трудом, но усилия человеческие зависят от того, что "Бог даровал нам сотворенное Им". Мы действительно призваны царить над землей, но так, чтобы сохранить уважение к "назначению, которое дал ей Бог, а человек способен развить, но не смеет предать". От нас требуется победить узость мировоззрения, которое лишено благодарности Богу, "не дивится бытию и красоте и не различает в видимом вести невидимого Бога, все это создавшего" (37).

После этого краткого экскурса в экологическую проблематику, Иоанн-Павел сразу же переходит к проблемам "более серьезного разрушения среды человеческой" (38). То, что он называет "человеческой экологией", включает в себя определенное представление о социальной структуре, начинающейся с семьи и продолжающейся в тех институтах, которые делают жизнь человеческой и помогают ей таковой и остаться. Я думаю, что сравнительно небольшое внимание, которое энциклика уделяет проблемам окружающей среды, не означает безразличия к важным экологическим проблемам. Иоанн-Павел не может не знать о том, что социализм был преступен и в отношении окружающей природы, разрушая ее с такой убойной силой, которая намного превосходит все, что когда-либо происходило в демократических странах Запада. К примеру, любимый Папой Краков, являющийся во многих отношениях духовным и культурным центром Польши, страдает от такого загрязнения воздуха, который в американских городах просто немыслим. Однако в то же время Папа отдает себе отчет, что движение за охрану окружающей среды может принимать и антигуманистические формы. Он настаивает на том, что Бог отдал Свою благую землю для служения человечества - "попечителя и кантора Вселенной", и человек должен возвратить все творение к славе Божией.

Мы можем выделить три формы или три течения в современном экологическом движении. Первое, самое естественное, ставит своей целью навести порядок в доме: поддерживать чистоту в природе, добиться того, чтобы промышленность не загрязняла ее, чтобы в погоне за тем, что иногда бездумно зовут прогрессом, технология была осторожнее и умереннее. Второе направление - это почтенный консерватизм, который когда-то был достоянием аристократии, а теперь стал уделом среднего класса. Такой консерватизм заботится о сохранении дикой природы и исчезающих видов в основном из эстетических соображений, хотя часто им сопутствует и активное нравственное сочувствие. Третья ипостась экологического движения - самая неприятная. Это движение намерено избавить мир от греха "антропоцентризма", навязать принудительный контроль над ростом народонаселения, которое воспринимается как "раковая опухоль Земли", причем речь идет как о бедняках, так и о богачах.

Иоанн-Павел II поддерживает второе течение, которое учит человека "просто и бескорыстно любоваться" природой. До недавних пор он был активным спортсменом, и нетрудно вообразить, что Папа, когда писал эти строки, вспоминал о просторах полей своей родной Польши или о склонах итальянских Альп. Он твердо поддерживает и первое направление в экологическом движении, когда подчеркивает, что мы должны "развивать, а не предавать" Божий дар природы.

Однако он не луддит, противостоящий развитию технологии и любым изменениям. Напротив, мы уже говорили выше о той высокой оценке, которую Папа дает технологии и человеческим умениям, о том, как он поощряет добродетель благоразумного риска. Энциклика, с такой настойчивостью поддерживающая первое направление в экологии, тем самым явно предостерегает нас и против высокомерия, и против застенчивости, которые одинаково рождаются из неверия. Что же до третьей разновидности экологизма, то Иоанн-Павел II выступает решительно против нее. Это высшая степень неверия - считать мир статичным, думать, что история пришла к концу, последовательно лишать права на существование бедняков и калек, отвергать саму мысль о Провидении как о продолжающемся взаимодействии Божественного присутствия и человеческой свободы.

Если бедность есть результат маргинализации, то лечить бедность надо возвращением бедняков в общество. "Еще недавно считалось, - пишет Папа, - что самые бедные страны будут развиваться, обособившись от мирового рынка и рассчитывая только на свои собственные силы". Он дает понять, что это была ошибка. Иногда эта ошибка облекалась в форму "теории зависимости". Утверждали, что в мировой капиталистической экономике "метрополии" высасывают соки из бедных наций и тем самым ввергают их во все большую зависимость от себя. Иоанн-Павел II отвергают эту теорию, а на ее место предлагает концепцию, которую можно назвать "теорией участия". Опыт показывает, говорит он, что те страны, которые замыкались в самоизоляции, часто под покровом пикантной смеси социализма с национализмом, "впали в застой и пошли назад". С другой стороны, "развивались те страны, которым удалось вписаться в экономические взаимосвязи на международном уровне" (33).

"По-видимому, главная проблема в том, как выйти по справедливости на мировой рынок", - пишет Папа (33). Ответственность за решение этой проблемы лежит на участниках и отсталых, и развитых экономически стран. Папа не предлагает какой-то глобальной программы. Он не утверждает, что точно знает, как решить эту проблему. Но он уверен в том, что решать ее надо обязательно. Это требует определенных интеллектуальных и нравственных изменений - нужно научиться по другому думать, по другому относиться к беднякам; особенно важно изменить именно отношение, перевернуть свое сердце. "Самое главное совершается в сердце, - говорит Папа. - Никто не может сказать, что не отвечает за благо брата или сестры" (51). Иначе говоря, люди могут сказать, что не отвечают за ближних, но за это им придется платить - они потеряют право называться людьми, они будут виновны в пренебрежении нуждой ближнего.

ВИНОВНЫЕ И ОТВЕТСТВЕННЫЕ

Centesimus, в отличие от многих проповедей о бедности, не загоняет читателя в комплекс вины. Равви Абрам Гешель, как говорят, заявил во время разговора о печальном состоянии мира: "Виновны некоторые, ответственны все". Такое различение очень важно. Иоанн-Павел II обращается особенно к деятелям делового мира, напоминая им, что их решения не являются только нравственными решениями, но все же они являются также и нравственными решениями. Занимаясь бизнесом, необходимо учитывать влияние наших занятий на людей и, особенно, на маргиналов. Папа хочет разбудить в людях творческое воображение, чтобы они научились одновременно заботиться о бизнесе и друг о друге. Можно сказать, что Centesimus ласково относится к капитализму, но сурово - к капиталистам. Но более точно было бы сказать, что она решительно поддерживает свободную экономику, но не желает одобрить идею, что свободная экономика не может работать на всех.

Энциклика не закрывает глаза на то обстоятельство, что и у бедных народов тоже есть определенная ответственность, с которой они не смогли справиться. Было бы ошибкой с их стороны возлагать всю вину на колониализм, неоколониализм, империализм и т.п. Иностранные государства и корпорации действительно часто пользовались несправедливыми преимуществами, но энциклика твердо говорит, что лидеры Третьего мира должны навести порядок в своем собственном доме. "Нет хороших профессионалов, которые могли бы честно и компетентно организовать работу государственного аппарата; нет и людей, которые бы эффективно и ответственно руководили экономикой" (20). Развивать в себе психологию жертвы, которая одержима идеей поиска реальных или воображаемых врагов, - не тот путь, который ведет к участию в мировой экономике.

Кроме того, некоторые страны Третьего мира ошибочно решили, "что марксизм мог бы предложить кратчайший путь к созданию страны и государства" (20). Они стали на скорую руку сооружать политические системы, используя в качестве строительного раствора смесь социалистических, националистических и традиционалистских идей, - в результате получалась обычно весьма деспотическая и экономически провальная система. Конечно, многие из тех, кто последовал за марксизмом или квази-марксистскими идеями, оказались жертвой противостояния двух блоков в холодной войне, того противостояния, которое Иоанн-Павел II с такой силой осудил в энциклике Sollicitudo Rei Socialis. Но теперь, когда социалистический лагерь, который насиловал и субсидировал их, сам распался, пора этим странам Третьего мира понять, в чем они участвовали. Является ли капитализм, - спрашивает Папа, - той моделью, которую "надо предложить Третьему миру, который ищет путь к подлинному прогрессу в экономической и социальной сферах?" (42). Сама идея о возможности существования такого всемирного порядка, который будет выгоден каждому, зависит от общей решимости помочь народам войти "в круг экономического и человеческого развития, из которого они выключены, из которого отторгнуты" (58).

В этой главе, как и в самой энциклике, размышления об отверженных имеют в виду прежде всего отверженные страны Третьего мира. Однако несколько раз Иоанн-Павел заговаривает о "Четвертом мире" - о тех отверженных нищих, которые живут в развитых странах демократического капитализма. Применительно к американцам, это означает, что мы должны быть более внимательны и отзывчивы к тем изгоям, которыми изобилуют наши собственные города. Всякие разговоры на эту тему наталкиваются на постоянно растущее ожесточение, потому что речь идет прежде всего о негритянском населении, а белые американцы все с меньшей охотой слушают любые разговоры об этой расе. Ожесточенность эта сильна и во многих отношениях вполне понятна. Однако за такое невнимание придется заплатить слишком высокую цену - и платить придется не только неграм и беднякам.

АБСОЛЮТНО ИЗОЛИРОВАННЫЕ

Уильям Уилсон из Чикагского университета в своей книге "Воистину обездоленные" дает одну из самых ярких и впечатляющих картин бедствий деклассированных слоев общества. Он считает, что точнее всего смотреть на деклассированные элементы как на людей, "абсолютно изолированных" от нашего общества⁵⁷ . Конечно, это лишь другой способ обозначить явление маргинализации. Деклассированные негры изолированы (или маргинализированы) не только потому, что они отрезаны от основного экономического процесса, но и потому, что они изолированы от своих сородичей, которые "включились" в рынок. Важно помнить, что большинство черных американцев активно и успешно участвуют в экономическом процессе, как и их белые собратья. Но в большинстве своем такие американцы отделяют себя от тех негров, которые остаются маргиналами. В 1950-е годы Бедфорд-Стевисант (район Бруклина) был населен преимущественно черными американцами - большинство из них принадлежало к среднему классу, некоторые могли считаться богачами. Район образовался благодаря тому, что его в массовом порядке покинули белые, совершив своеобразный "белый исход". За последние три десятилетия произошел активный "черный исход" - большинство из тех, кто мог уехать, уехал. Оставшиеся, разумеется, теперь еще более изолированы от общества, чем прежде.

Чарльз Маррэй [Murray], чьи работы на социальные темы всегда побуждают к размышлениям, взглянул на проблему шире: не превращается ли Америка в "кастовое общество"⁵⁸ ? Все большее число американцев относятся к числу богатых, то есть, они могут более свободно распоряжаться своими доходами. И они все чаще живут так, что фактически загоняют в изоляцию тех, у кого меньше денег, и уж подавно - тех, у кого денег вовсе нет. Маррэй отмечает, что в начале 1950-х годов из пятидесяти тысяч семей только одна имела доход от ста тысяч долларов и выше. В 1988 году такой доход был у четырех семей из ста (сопоставление проводится в долларах 1988 года). Маррэя беспокоит не расслоение в доходах. Его беспокоит выработка таких норм социального поведения, которые могут создать кастовое общество. Несколько сверх-богатых людей на вершине экономической пирамиды всегда были склонны изолировать себя - и иногда весьма основательно - от человечества в целом. Но сейчас мы имеем дело совсем с другим явлением: большая часть общества (прямо-таки "каста") изолирует себя от тех, кто не преуспевает наравне с ними.

В ближайшем будущем число богатых людей, скорее всего, вырастет. Главным фактором в этом процессе является повышение цены "познавательных умений" - способности использовать свою голову для использования тех самых технологий и знаний, о которых несколько раз говорится в энциклике. Маррэй отмечает, что в 1980 году выпускник технического училища получал на 30% больше, чем выпускник гуманитарного вуза. В 1988 году разрыв достиг 60%, и, таким образом, удвоился. Сравнение с теми, кто не получил хотя бы высшего гуманитарного образования, впечатляет еще сильнее и дает некоторое представление о том, почему люди, и без того абсолютно изолированные, могут оказаться в еще большей изоляции.

Маррэй считает, что стоимость познавательных умений будет быстро расти, а плата за работу низкой квалификации будет либо расти медленно, либо вообще застынет. Попытки искусственно увеличить такую плату - например, подняв минимальный размер оплаты труда, окажутся безуспешными, поскольку технология даст предпринимателям возможность устранить человеческий труд из производственного процесса. Мы можем вспомнить недавние споры об увеличении числа людей, которые просто не нужны на производстве, поскольку экономически их труд невыгоден. Руководители крупных финансовых и страховых компаний Нью-Йорка заявляют, что конкурс на одно, самое низшее место в их предприятиях составляет пятьдесят человек. Кому нужны оставшиеся за бортом сорок девять? Несколько страховых компаний отправляют в Ирландию огромные массивы страховых претензий, там они обрабатываются за одну ночь и по спутнику передаются в Нью-Йорк на следующий день. Компании явно не стремятся афишировать подобную практику, которая может стать предметом критики со стороны некоторых политиков, но она является частью явления, беспокоиться о котором должны бы все и каждый.

По мере того, как компании ищут и альтернативный рынок труда, и альтернативу этому рынку, экономика становится все безразличнее к маргиналам. С точки зрения бухгалтерии, они плохие покупатели. Тем временем, все большая часть населения переходит в разряд богачей. Происходит именно то, чего опасается Иоанн-Павел II: люди получают возможность так организовывать свою жизнь, чтобы не соприкасаться с изгоями, чтобы защищать себя от контактов с ними. Каждый, кто имеет хотя бы отдаленное представление о связи преступности с социальным положением, признает, что такая изоляция от городских низов вовсе не иррациональна. Маррэй просит нас подумать, "что произойдет, когда 10 или 20% населения разбогатеют настолько, чтобы игнорировать те социальные явления, которые им не нравятся, как раньше это мог позволить себе только 1% высшей аристократии".

БЕГСТВО БОГАТЫХ

Некоторые социологи говорят сегодня о "бегстве богатых" за пределы традиционного социума. Нью-Йорк и Чикаго - это отнюдь не вся Америка, и большинство американцев очень этим довольны. Но такие города могут дать нам ценную информацию о возникновении кастовости в американской жизни. Английский писатель Джонатан Рабан⁵⁹ умно и провоцирующе пишет о том, как он жил в Нью-Йорке. Он различает "воздушных" и "наземных" нью-йоркцев. "Воздушные" - богаты. Они живут, трудятся и общаются друг с другом в огромных башнях, куда можно попасть лишь через лифт, где вход охраняют частные охранники. Когда им нужно попасть из одной точки города в другую, их уносит такси или лимузин, так что им практически не приходится соприкасаться с наземными жителями, пока они добираются до следующей хорошо охраняемой башни и присоединяются к другим "воздушным"людям.

Рабан чуть-чуть преувеличивает, но его описание достаточно правдиво. Социальное положение человека на Манхэттене (а это социальное положение очень сложным образом связано с расовой принадлежностью) можно достаточно четко определить по тому, каким транспортом человек пользуется: метро, автобусом, такси или лимузином. Истинно "воздушные" люди - а их немного, и в их число входит сам мэр - используют, когда это возможно, вертолеты. (Помимо того, что заметил Рабан, следует заметить, что у Манхэттена есть некоторая черта, уравновешивающая описанный недостаток: здесь до сих пор очень любят ходить пешком. Разумеется, не после наступления темноты и уж во всяком случае, в темноте - не в одиночку).

"Бегство богатых" заметно не только в больших городах, но и в "огороженных коммунах" пригородных районов, которые вполне резонно можно назвать частными резервациями или республиками привилегированных людей. Есть и другие признаки касты: использование факсов, модемов, круглосуточной почты. Поскольку средства связи действительно значат очень много, богатые попросту купили почтовую службу Соединенных Штатов. В наших больших городах почти никто не посылает детей в государственную школу, если может себе позволить частную. Подавляющее большинство учителей государственных школ посылает своих детей в школы независимые - обычно церковные. Городские государственные школы к концу двадцатого столетия пришли к тому, с чего начинали: они вновь стали "школами бедняков", а ведь именно такими их создавали в начале девятнадцатого века.

Маррэй предполагает, что теперь, когда страна становится все более консервативной, американский консерватизм может пойти по стопам консерватизма латиноамериканского, "а там быть консервативным означает жить в особняке на вершине холма, окруженного трущобами". Америка всегда была образцом открытости, доступных всем возможностей, участия, - достоинств, которые столь ценимы Centesimus. Но Маррэй замечает, что все это может измениться. "Сегодня ряды консерваторов пополняются бывшими городскими либералами, которым не хватает воздуха - иногда фигурально, часто буквально... Вся их политика заключается в спасении самих себя, и они рады сильному правительству, если его можно использоваться для этой цели. Говоря шире, культура городских низов все более склоняется к насилию и китчу, а это вызывает отчуждение. По мере того, как проваливаются попытки как-то уменьшить число деклассированных людей, а национальное богатство увеличивается, возрастает искушение обойти проблему, создав нечто вроде городского аналога индейской резервации - внутреннее гетто".

Не слишком ли это тревожно сказано? К несчастью, нет. За последние десять лет более 80% детей, рожденных в негритянских гетто, не просто рождаются вне брака - рядом с ними нет и не будет отца, который бы нес ответственность за потомство. Институт семьи почти исчез в огромной части американского общества, насчитывающей от пяти до восьми миллионов человек. Вряд ли нечто подобное имело место во всей мировой истории. Поскольку это новое явление, мы не знаем, можно ли восстановить институт семьи в таких условиях. В большинстве случаев речь идет даже не о восстановлении семьи, а о создании заново самого обычая жить семьей. Часто мы имеем дело со вторым или третьем поколением, выросшим вне семьи, хотя эти люди иногда и видят, как живут семьями - на экране телевизоров. Для них семья - это часть того образа жизни, который ведут "они". Такая маргинализация чревата возмездием.

В 1961 году Майкл Харрингтон написал книгу "Вторая Америка", которая сыграла важную роль в подготовке стране к той войне с бедностью, которую повел Линдон Джонсон. Вторая Америка отличалась от "первой" прежде всего отсутствием денег. Харрингтон и его единомышленники с легкостью ратовали за чисто социалистический рецепт - перераспределить богатства. На практике, некоторые программы по войне с бедностью работали очень хорошо, и помогли выбиться из нищеты многим людям - особенно, старикам. Но ведь частью проблемы является и деклассированный слой, с его растущей склонностью "к насилию и китчу". Как говорится, ни одно доброе дело не остается безнаказанным - так и у самых хорошо продуманных программ оказались некоторые неприятные последствия. Уильям Уилсон отмечает, что даже победа над расовой дискриминацией ускорила изоляцию деклассированных людей - в сфере жилья это проявилось особенно ярко. Негры, которые могли позволить себе уехать, уехали туда, куда раньше и не мечтали перебраться, а остались те, кто уехать не мог. Уилсон поспешно оговаривает, разумеется, что решить эту проблему возвратом к дискриминации невозможно.

Но все большее число людей отчаиваются найти какое-либо решение вообще. Если богатые составляют 10 или 20% населения, они сумеют, конечно, обезопасить себя и свои семьи. Их политическая власть последовательно изменяет всю жизнь общества. "Левые десятилетиями жаловались на то, что у богатых слишком много власти, - пишет Маррэй и добавляет: - Но подлинная узурпация оказалась впереди". Многие богатые люди оказываются на удивление сострадательными и милосердными людьми, но если нет ясных ответов на проблему маргинализации, то все усилия сострадательных людей оказываются безрезультатными. Двадцать лет назад Дэниэл Мойнихэн предложил политику "благожелательного бойкота" по отношению к расовым проблемам - и на него обрушилась волна критики. Его критики утверждали (и иногда подтасовка совершалась намеренно), что он предлагает закрыть глаза на проблемы бедности. Сегодня все большее число американцев начинает полагать, что такой благожелательный бойкот - лучшее из всех возможных решений. Но ведь это явно неприемлемо.

Маррэй сравнивает городское гетто с индейской резервацией - и это удачное сравнение. Мы можем вообразить себе детскую песочницу, которую окружили высоким проволочным заграждением. Там, на безопасном расстоянии от нашего мира, неуправляемые дети могут играть друг с другом, возбуждать друг друга, накачивать друг друга наркотиками, убивать друг друга. У них будут свои "лидеры", напыщенные, осклизлые, наглые, лгущие - ну, вы же знаете этих негров... Они потребуют новых игрушек для песочницы, и политики, которые отчитываются перед богатыми, которые знают, что в их интересах успокоить маргиналов, будут кидать игрушки через ограждение. Богатое общество может себе это позволить. В конце концов, благожелательный бойкот - это еще не худшее из всех теоретически существующих решений.

Лазарь сидит у ворот нашего дома в мире, где всюду одни запертые ворота. Иоанн-Павел II подчеркивает, что и мы, и он заслуживаем куда лучшей участи. В следующей главе мы будем говорить о том, что говорит энциклика о возможности поиска путей к этой лучшей участи.

|< в начало	<< назад	к содержанию	вперед >>	в конец >|