| |< в начало | << назад | к содержанию | |||||
 |
|||||||
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Многие и одно
Экономика, политика и культура тесно связаны друг с другом, и поэтому неудивительно, что энциклика постоянно возвращается к одним и тем же вопросам: капитализм, демократия, истины, которые помогают нам жить вместе. Мы говорили о том, что энциклика является очень цельным документом. Это не означает, что Иоанн-Павел II проповедует монистический взгляд на общество. Напротив. Цельность его позиции заключается в том, что он глядит на общество как на сложную структуру, составленную из многих частей. Монизму противоположен плюрализм, и Centesimus является настоящим манифестом в защиту плюрализма.
Слово "плюрализм" подверглось таким же искажениям, как и большинство прочих политических терминов. Мы часто слышим, что мы должны затушевать наши разногласия или просто снять их, "потому что живем в плюралистическом обществе". Особенно часто так говорят в связи с религиозными и национальными различиями. Но не плюрализм, а монизм отрицает различия. Если гражданское общество потребует от нас, чтобы мы сочли наши глубочайшие различия несуществующими, то в основу нашей общественной жизни ляжет ложь. Прославленный "плавильный котел", как называли искони американское общество, окажется всего лишь средством все уравнять, создать однородную и безвкусную, анонимную социальную массу. Сейчас предпочитают говорить об обществе как о "мозаике", но и это выражение многим кажется неудачным, потому что ассоциируется с расовым и этническим сепаратизмом. Плюрализм является альтернативой и обезличиванию, и сепаратизму.
Плюрализм есть объединение людей, со всеми их принципиальнейшими разногласиями и отличиями друг от друга, в одном гражданском союзе. На государственной печати Соединенных Штатов начертан девиз Е Pluribus Unum - "из многих - одно". Мы опять возвращаемся к понятию "мы - народ", к объединению не за счет истребления кого-либо. "Одно" не враг "многим". "Одно" - и не такая цель существования нации, для достижения которой нужно завоевать или истребить "многих". Если бы это было целью, то наше общество было бы монистично, а не плюралистично. Американское общество ставит перед собой цель сохранить ипит, внутри которого могли бы цвести миллионы plures. Монизм пытается все свести к одному знаменателю, он боится различий. Плюрализм не боится риска, он рассчитывает на доверие и даже на веру. Плюрализм - от слова plural, то есть "больше". Плюрализм стремится к большему.
В Америке идеалом является единство, дружески сосуществующее со свободой частного. Установление гражданского союза подразумевает определенные уступки с нашей стороны, но не отречения от множества миров, которые нас образуют, определяют и поддерживают. Наоборот. Именно "маленькие отряды" более всего ценят гражданское общество, искусство жить вместе в "полисе". А из всех "маленьких отрядов" самым маленьким и самым великим является семья. Как говорит Иоанн-Павел, "первая, основная структура «человеческой экологии» - это семья, в которой человек получает первые, формирующие представления об истине и добре и узнает, что такое любить и быть любимым, тем самым - что такое быть личностью" (39).
У ГЛУПОСТИ короткие РУКИ
Свободная экономика является кипящей смесью бесчисленных частных интересов, которые взаимодействуют друг с другом в сумасшедшей, неуправляемой круговерти соревнования и сотрудничества. Иоанн-Павел говорит, что государство не может и пытаться каждому дать работу, потому что для этого оно должно было бы взять под контроль все общество. Именно это пытается сделать тоталитаризм. Идеология провозглашает концепцию: "рабочие трудятся на самих себя", а получается строй, в котором все работают на правящую партию, которая исходит из фантастического убеждения, что ее интересы воплощают интересы всех. Тоталитаризм терпит неудачу лишь потому, что не может контролировать все общество. Люди, находящиеся у власти, видят, что их амбиции постоянно лопаются, и становятся все более жестокими в попытках достичь поставленной цели. В результате миллионы людей оказываются в нищете, в тюрьме, на эшафоте. Монистический взгляд на общество на протяжении всей человеческой истории, и особенно за последние, наиболее кровавые столетия, пролил реки крови и нагромоздил горы трупов.
Можно возразить на это, что от попытки правительства обеспечить всем работу довольно далеко до потоков крови - не в риторике, а в жизни. Да, конечно. В нашей стране люди, которые ратуют за расширение правительственных полномочий (они обычно говорят "обязанностей", а не "полномочий"), обычно и не помышляют о тоталитаризме; они просто хотят более рационально организовать общество - в соответствии со своими представлениями о рациональности. Все так, но схемы, составленные из самых благих побуждений, обычно исходят из монизма - хотя бы подсознательного. А монизм, если уж дать ему волю, перерастает в тоталитаризм. Тоталитаризм всегда терпит поражение, как мы говорили, потому что у него короткие руки, он не может загрести все, на что притязает. К примеру, и при коммунизме существовали определенные зоны свободы, особенно свободы мысли и духа, и господа от идеологии не могли справиться с ними. Наступил день, и эти маленькие отряды превратились в торжествующие дивизии, которые восстали и заявили, что более не согласны терпеть.
Свободная экономика и свободное общество сопротивляются рационализации. Один молодой гарвардский экономист заявил, что он отрекся от социализма и стал сторонником капитализма, когда увидел, что не сможет уважать экономическую систему, которую он понимает. Критикуя капитализм, социалисты чаще всего жалуются на то, что капитализм иррационален и потому слишком много сил тратит впустую. Классический американский пример: в супермаркете можно встретить сорок восемь - или шестьдесят пять, или восемьдесят семь - разновидностей овсянки. В конце концов, разве нужны хотя бы двенадцать сортов этих отрубей? Разумеется, нам почти наверняка не нужно такое разнообразие. Но, отвечая так, мы отвечаем на неправильно поставленный вопрос. А сколько сортов должно быть в супермаркете? Какие сорта оставить? Как это определить? И, наконец, кто будет определять? Кто-то ведь должен сделать выбор. Тот, кто возьмет на себя труд решать, заявит, разумеется, что решило "общество". Но это неверно. Ближе к истине будет сказать, что общество - благодаря субъективности миллионов производителей, потребителей, экспертов, продавцов, покупателей - решило, что в маркете необходимо иметь сорок восемь - или шестьдесят пять, или восемьдесят семь - разновидностей овсянки.
"Государству, - пишет Папа, - не под силу непосредственно обеспечить всем право на труд - тогда ему пришлось бы держать под контролем все стороны экономической жизни, ущемляя тем самым свободную инициативу" (48). Так ли это? Конечно, правительство предпочло бы давать людям работу, даже заставлять людей работать, а не уделять им средства из постоянно скудеющей системы социального обеспечения. Но многие люди вовсе не хотят работать; они не считают, что работать так уж необходимо. Попытки заменить систему пособий системой принудительного труда оказались крайне неудачными. Когда мы называем человека безработным, мы подразумеваем, что он потерял работу, но есть миллионы американцев, которые никогда не работали по-настоящему и отнюдь не намериваются когда-либо всерьез начать работать. Общество может создать определенную систему поощрений и запретов, но все же трудно представить, как мы "дадим" людям работу, не прибегая к насилию.
Экономисты, кроме того, говорят, что половина безработных или даже больше половины тех, кто зарегистрирован как безработный, фактически просто ищут работу. Люди становятся временно безработными, потому что они используют свое право свободной инициативы - бросают работу, чтобы найти более высокооплачиваемую или отвечающую их потребностям должность. Если труд должен иметь смысл, если способности и интересы человека должны быть хоть как-то связаны с тем, что нужно сделать (а кто будет решать, что нужно?), то не требуется большой фантазии, чтобы увидеть: государственная программа, которая попыталась бы прямо обеспечить всех работой, разрушила бы свободную экономику.
Можно возразить на это, что государство, поскольку речь идет о праве на труд, должно быть, что называется, "аварийным работодателем". Однако и теоретически, и практически было бы чрезвычайно трудно дать точное определение тому, что в данном случае считать "аварией". Если государство будет давать людям в качестве аварийной работу не слишком нудную и примитивную, хорошо оплачиваемую и удовлетворяющую личность, то очень скоро такая работа станет серьезным соперником тем возможностям, которые имеются в производящем секторе экономики. Люди станут искать прежде всего такой работы, и государство постепенно станет основным или наиболее предпочтительным работодателем.
Принципы экономического плюрализма, которые поддерживает Centesimus, конечно не исключают попыток заменить психологию обогащения психологией творчества. Мы видели, что фактически все, что сказано в энциклике о бедноте, ставит своей целью включить их в систему свободной экономики. Иоанн-Павел II подчеркивает долг государства поддерживать деловую активность и этим способствовать появлению новых рабочих мест и новых видов труда. Кроме того, нельзя же возражать против разумных программ по повышению квалификации, против социальной политики, направленной на включение маргиналов в производственный процесс; все это надо поддерживать. Эти проблемы иногда кажутся неразрешимыми, но нет причин отчаиваться найти более эффективные средства. Мы не имеем права отчаиваться. Однако, как бы ни экспериментировали с социальной политикой, мы должны руководствоваться настоятельной необходимостью поддерживать, а не подменять свободную экономику и личную инициативу в свободной экономике.
ЗНАНИЕ И КОНТРОЛЬ: ПОЧЕМУ ОНИ НЕВОЗМОЖНЫ
Если мы усвоим концепцию субъективности общества, мы поймем, почему не только не следует пытаться устранить разнобой, возникающий в результате экономической инициативы и иногда принимающий совершенно безумные формы, но почему это и просто невозможно. Рискуя утомить читателя, предложу рассмотреть хотя бы один аспект свободной экономики - финансовый рынок. Каждый день на Уолл-стрит продают и покупают более 200 миллионов акций и векселей. Добавьте к этому сделки на биржах в Лондоне, Токио, Цюрихе и других городах. Каждый день сотни тысяч людей решают, что им продать, а что купить. Конечно, из них лишь немногие ворочают миллионными суммами, но в общей массе решений ответственность этих последних не так уж критически важна. Все эти решения, вместе взятые, приводят к столь сложной игре интересов, что количество возможных вариантов развития событий на бирже практически бесконечно.
Было бы в высшей степени опрометчиво предположить, что это столпотворение, граничащее с настоящим хаосом, следует "рационализировать". Представим себе, каково это: попытаться понять рыночную активность хотя бы за один день, проанализировать принимаемые решения, их мотивы, их возможные последствия. Если бы даже, в результате могучего напряжения, мы бы сумели составить какое-то представление об этом одном дне, на это потребовалось бы много дней, о которых тем временем накапливалась бы необрабатываемая информация. Подумайте также о том, что происходящее на фондовых биржах является лишь малой частью повседневной жизни свободной экономики: принятия решений, обмена, покупки, продаже, риска, инвестирования, треволнений, торга, маркетинга. Взрослые люди каждый соревнуются друг с другом, совершая миллиарды действий. Никто этого не понимает. Никто не может этого понять.
Экономический плюрализм является сердцем и дыханием демократического капитализма; ему сопротивляются люди, которые хотели бы, чтобы мир был аккуратно распланирован в точном соответствии с их идеологическими вкусами. Свободная экономика неизбежно и постоянно граничит с хаосом. То же надо сказать и о демократии. Так что, как говорят наши друзья марксисты, совершенно закономерно, что энциклика соединяет анализ свободной экономики с поддержкой демократической формы правления. Связь между плюрализмом в сфере экономики и плюрализмом в сфере политики, конечно, достаточно сложна. Это не означает, что ее нельзя выявить. Здесь опять оказывается очень полезной книга Берджера "Капиталистическая революция". Берджер сформулировал пятьдесят тезисов о процветании, равенстве и свободе, сформулировал тщательно, можно даже сказать - элегантно. Среди них есть такие:
• В современных условиях капитализм является необходимым, но не единственным условием демократии.
• Увеличение государственного контроля над капиталистической экономикой неизбежно (когда конкретно, это другой вопрос) приводит к тому, что с определенного момента демократическое правление становится невозможным.
• Если открыть социалистическую экономику нарастающему влиянию рыночных сил (каких конкретно, это другой вопрос), то с определенного момента становится возможным установление демократического правления.
• Если капитализм, развиваясь, сумеет добиться экономического роста, при котором значительная часть населения добьется процветания, то весьма вероятно появление демократических устремлений в обществе.
ПРОТИВОСТОЯНИЕ ВОПРЕКИ СТРАХУ
Говоря о тех "знамениях времен", которые окружали великие события 1989 года, Иоанн-Павел II отметил, что они были подготовлены стремлением к демократии, которое проявило себя во многих местах земного шара, где люди ратовали за переход "к более демократическому и справедливому строю" (22). Это всемирное явление имело множество аспектов: явный экономических крах социализма, попытки создания рынка, растущее внимание к правам человека, героизм отдельных людей и групп, которые противостояли незыблемым, казалось бы, тираниям. Но самым важным аспектом, по мнению Папы, был культурный. Люди обретали себя, - то есть, осознавали и отстаивали свою непохожесть на других, а это означает, что люди требовали нового социального порядка, который бы основывался на плюрализме. Здесь будет уместна довольно длинная цитата:
"Нельзя понять человека, опираясь на одни экономические категории; нельзя и определить его, исходя лишь из классовой его принадлежности. Мы полнее и глубже поймем его в контексте культуры; поймем через язык, историю и отношение к основным жизненным событиям - к рождению, любви, работе, смерти. В сердце каждой культуры - то, как отнесется человек к величайшей тайне - к Богу. Разные культуры - это разные способы ответить на вопрос о смысле человеческой жизни. Если убрать этот вопрос, культура и нравственность народа растлеваются. Поэтому борьба, защищающая труд, всегда сама собой сочеталась с борьбой за культуру и за национальные права" (24).
Достижение плюрализма в экономике, демократии и культуре столь же обязательно для нашего общества, как и для стран Восточной Европы или Латинской Америки. Папа настаивает на том, что мы должны уважать и быть внимательны к особенностям реальных людей, живущих на земле - и тем самым он противостоит всем планам распланировать общество, истребив все различия, противостоит тем, кто, по словам покойного английского политолога Майкла Оксшота, руководит жизнью общества с таким же успехом, с каким "петух летает". Существует самая необоримая социальная реальность, которую мы склонны игнорировать, хотя это оборачивается против нас, реальность, которую твердокаменные реалисты склонны считать чрезвычайно "податливой" - и это именно то, как люди отвечают "на вопрос о смысле человеческой жизни". Конечно, можно прийти в отчаяние от бесконечного разнообразия тех способов, которыми общество ищет смысл жизни, сохраняет историческую память и способность людей помогать друг другу. Но эти способы и присущая им неистребимая воля к жизни приводят в отчаяние лишь тех, кто их не любит. Иоанн-Павел - любит их, потому что все это способы существования человечества и "человека, пути Церкви".
Более всего нуждаются в плюралистическом обществе самые отверженные - беженцы, иммигранты, бедняки, старики, больные, инвалиды. Им нужны такие социальные институты, которые бы обращались к каждому из них персонально, которые бы не нависали над ними холодной громадой, которые бы помогали окружающим относиться к ним, как к ближним, попавшим в нужду. Недостаточно просто оказать людям "необходимую поддержку", надо еще, чтобы существовало общество, которое бы и "по-братски их пожалело" (48). В самом справедливом из всех мыслимых обществ все равно будет бесчисленное множество различных нужд, и справедливость общества будут измерять тем, помогает ли оно людям и союзам людей отвечать на эти нужды бесчисленно разнообразными способами.
Религиозные общины в особенности могут и должны помогать нуждающимся "так, чтобы их не унизить и не превратить в простой «объект помощи»". В эпоху, когда социальная поддержка постоянно профессионализируется, становится могучей финансовой системой, Папа с особенной теплотой говорит о работе добровольцев. Он приветствует такую социальную модель, которая поможет семьям самим заботиться о своих стариках, "не отрывая их от близких и не ослабляя связи поколений" (49). В Соединенных Штатах многих это шокирует и покажется слишком старомодным. Многие назовут это ностальгией по эпохе, которой никогда и не было. Но на самом деле, хотя многие называют неоплачиваемый труд эксплуатацией, за последние годы в Америке резко возросло число людей (немалое и ранее), бесплатно и добровольно помогающих ближним. В реальности, несмотря на утверждения о смерти "полной", состоящей из трех поколений семьи, подавляющее большинство пожилых людей в Соединенных Штатах живут не в домах престарелых, а со своими детьми или своим домом рядом со своими детьми.
ПОПЕЧЕНИЕ ЕСТЬ ПРЕДПОЧТЕНИЕ
Мы должны считаться и с тем, что в нашем обществе существует глубоко укоренившаяся враждебность к идее разнообразия в деле помощи нуждающимся. С девятнадцатого века "хорошее правительство" и "реформистские" движения укрепляли мировоззрение, которое отождествляет прогресс с централизацией, рационализацией, профессионализацией социального обеспечения и, наконец, с поручением его целиком в ведение правительства. Певцы прогресса, которые и тогда, и теперь преобладают в средствах массовой информации, подчеркивали случаи, когда семья, церковные организации и прочие не правительственные институты плохо заботились или вовсе не заботились о тех, кто был у них на попечении, особенно о стариках и детях. Никто не может отрицать, что бессердечия и равнодушия действительно было много. Но ведь это все тот же подход, при котором главное внимание обращается на патологию, а не на здоровое.
Неужели среди тех нуждающихся, которые стали "объектом помощи" различных правительственных программ, нет людей заброшенных и дурно опекаемых? Неужели людям лучше, когда они больше не являются членами какой-то общности, а превращены в "клиентов" профессиональных попечителей? Ответ почти наверняка будет отрицательным. Профессионалы слишком часто склонны рассматривать тех, кому они служат, как клиентов в том, довольно неприятном, смысле, который это слово имело в латинском языке. В Римской социальной иерархии клиенты патрициев находились лишь на одну ступеньку выше рабов, и в этом отношении походили на некоторых из сегодняшних "объектов" профессионального социального попечения. Такого унижения нуждающихся не может быть в обществе, которое стремится быть порядочным и демократическим.
Мы можем согласиться с тем, что сказал Папа: "Нужду лучше распознает и удовлетворит тот, кто ближе к ней и действует как ближний" (48), одновременно отметив, что часто такие посреднические институты терпят неудачу. Но в чем выход? Энциклика доказывает, что выход не в том, чтобы заменить эти институты, а в том, чтобы их усилить. К примеру, в образовании, воспитании детей, заботе о стариках система налоговых кредитов и ваучеров может финансово поощрить семьи лучше выполнять их собственные обязанности.
Действительно "братскую поддержку" скорее всего окажут те, кто по крови или по духу являются братьями и сестрами. Возьмем родительские обязанности. Если вы попробуете написать объявление, приглашающее человека на работу родителя и честно перечисляющее его обязанности (абсолютно бесчисленные), то никто в здравом уме на такую работу ради зарплаты не согласится. Согласится только тот, кто знает детей и любит их. Любовь - дело в высшей степени непрофессиональное. Предписания профессиональной этики по понятным причинам не рекомендуют устанавливать с клиентами "слишком тесные эмоциональные отношения". Но нуждающиеся более всего нуждаются в поддержке любовью, которая не вычисляет, как наиболее рационально и плодотворно обслужить человека. Нуждающимся нужна любовь, которая беспомощна, но ценится выше помощи.
Сегодня общественные деятели часто пользуются выражением: "оказание социальных услуг". Эта фраза взята из сферы рыночных взаимоотношений, а Папа постоянно подчеркивает, что многие нужды нельзя увязывать с рыночным менталитетом. Не может быть "услугой" воспитание, нежность к калеке и старику, доброта к паралитику. Услуга означает зависимость. Нуждающиеся же более всего нуждаются не в удобствах, которые называются "услугами", а в постоянной атмосфере, которая существует там, где люди соединены стремлением к благу и добродетели. Посреднические группы являются "естественными" источниками заботы, теми общностями, которые воспитывают и ухаживают, и весь исторический опыт свидетельствует о том, что они являются таковыми и в количественном, и в качественном отношении.
ВТОРОЕ ОТКРЫТИЕ ПЛЮРАЛИЗМА
Сегодня призывы энциклики могут показаться радикальными, но полезно вспомнить, что на протяжении столетий все то, что мы сегодня называем социальным обеспечением, находилось в ведении семей, церквей, добровольных ассоциаций, маленьких общностей. Лишь сравнительно недавно прогрессивная мысль сумела норму превратить в исключение. Теперь предполагается, что социальное обеспечение обычно является "публичным", а "частный сектор" занимается им в порядке исключения. Защитники такого положения вещей совершенно искренне полагали, что от него выиграют и нуждающиеся, и общество в целом. Но мы знаем, что печальный опыт опроверг эти надежды, будь то опыт Варшавы или опыт Нью-Йорка.
Каждый, кто знает, как на самом деде работает государственное социальное обеспечение, знает, что и в этой системе есть много примеров заботы, которая дает людям подлинно братскую поддержку и любовь, к которым призывает Иоанн-Павел II. Но такой человек знает, что справедливо и более общее утверждение Папы: "Вмешиваясь прямо и лишая общество ответственности, государство социальной помощи приводит к тому, что люди работают хуже, зато расходы страшно растут, и все больше учреждений, где царит скорее бюрократия, чем забота о человеке" (48).
Государство есть великий уравнитель, и потому оно легко становится врагом подлинного плюрализма. Так происходит не потому, что у людей, которым доверено то или иное государственное дело, дурные намерения; просто нет другого способа рационально спланировать программу, которая бы была приложима ко всем. Для государственных программ существенно важны принципы "одинакового обращения с каждым", "применимости ко всем". Частности, избирательность, плюрализм, - все это препятствия, которые надо преодолеть. Однако та забота, в которой нуждается большинство людей - любовь родителей к детям, например, или любовь детей к родителям - по определению избирательны, предпочитают частное общему, отрицают равенство.
В сфере социальных услуг прогрессивное мировоззрение очень не любит того, что оно пренебрежительно называет "приходским духом". Утверждают, что этот дух несовместим с современностью. Centesimus бросает вызов, желая реабилитировать концепцию "приходского". Греческое слово, обозначающее приход - "парохия" - первоначально имело в виду всякое место, находящееся рядом, по соседству. "Приходское" - это "соседское", приходской дух - это способность быть друг другу соседями, ближними. "Приходское" есть созвездие частностей, в котором люди хранят общность смысла, памяти и взаимопомощи. Без "приходского" нет плюрализма. Без верности плюрализму, "единое" становится врагом "множественности", которая обеспечивает нам возможность "по-разному отвечать на вопрос о смысле человеческого существования".
В послании, обращенном ко вселенской Церкви, Папа, естественно, не может коснуться всех специфических проблем, связанных с Америкой. Однако его идея субъективности общества и связанного с нею долга государства уважать внегосударственные автономные сферы общества имеет прямо и актуальное отношение к тому, что мы в нашей стране называем церковно-государственными отношениями. В Америке "отделение церкви от государства" (идея важная, и католическое учение ее в сильнейшей степени поддерживает) обычно понимается неправильно как отделение религии от жизни общества.
В нашем обществе в образовании, медицине, воспитании детей и других сферах главной (хотя не единственной) альтернативой государственным программам являются те, которые прямо или косвенно вдохновляются религиозными сообществами. В последние десятилетия специфическое понимание первой поправки к конституции Соединенных Штатов (понимание, враждебное любой "организации") нанесло серьезный ущерб тому религиозному началу, который делал эти институты столь заметными и ценными. Им дают государственное финансирование только при условии, что они откажутся от своих религиозных особенностей и станут больше похожи на государственные учреждения. По всей стране теперь есть множество колледжей, госпиталей, приютов и прочих организаций, которые называются иудаистскими, лютеранскими, пресвитерианскими или католическими, но кроме названия ничем не отличаются от правительственных. Фактически же, на практике, они во всем подчиняются именно правительству.
КАПИТУЛЯЦИЯ, ТРУСОСТЬ И НЕ ТОЛЬКО ОНИ
Часто так происходит потому, что руководители этих организаций без всякой необходимости жертвуют именно их религиозной спецификой, чтобы получить государственное финансирование. В других случаях, они сами стесняются своей религиозной сущности. Они вдохновляются идеями профессионализма и прогресса, отчаянно мечтают попасть в ногу американскому обществу "в целом". Недавно Институт религии и общественной жизни провел конференцию, на которой выступил в числе прочих президент университета, числящегося методистским и получающего деньги от Объединенной Методистской Церкви. Он признал, что вполне мог бы перестать называть свои университет методистским , но вот назвать его "христианским" он никак не может - слишком уж это "по-сектантски". Можно до тошноты увеличивать число случаев, когда люди идут на трусливые уступки только потому, что подчиняются извращенному отождествлению "общественного" с "правительственным", а "правительственного" - с "секулярным".
Суть проблемы, однако, в юридическом аспекте: "отделение церкви от государства" трактуется так, что религия должна уступать всегда, когда правительство наступает65 . Сегодня правительство наступает практически на всех фронтах, и религия уступает почти постоянно, покидая общественную жизнь в качестве института. Это наносит огромный урон плюрализму, а следовательно - и демократии, и живой субъективности общества. Свободу совести, дарованную конституцией и упраздняющую диктатуру религиозной номенклатуры, обернули против права на "свободное исповедание религии". Поскольку же, как подчеркивает Иоанн-Павел II, свободное исповедание религии является "источником и синтезом" всех свобод личности, последствия разрушительны - и теоретически, и практически - для самой структуры свободного общества.
Сегодня видны обнадеживающие признаки перемен, видны и в судах, и на юридических факультетах университетов. Растет сознание того, что изгнание религии из жизни общества неизбежно приводит к ослаблению демократического идеала Америки - как и предупреждали Мэдисон, Токвиль, Линкольн. Но люди, которые вернулись - или впервые пришли - к такой точке зрения, все еще составляют относительное меньшинство в среде американских юристов и политиков. Возможно, уже и нельзя возместить ущерба, нанесенного тысячам институтов, которые когда-то обладали великолепным религиозным самосознанием и вдохновением. Плюрализм и демократию уродовали и уродуют. В то время, как почти весь мир стремится к свободе, идеал которой люди видят в Америке, мы становимся все менее свободными во многих сферах нашей общественной жизни.
ИСТИНА И ИСТИНЫ
Плюрализм один на все сферы существования. Экономический плюрализм связан с политическим плюрализмом, и оба связаны с плюрализмом культурным. Это заставляет нас обратиться к проблеме демократии и к тому примечательному обстоятельству, что демократия является адекватным политическим выражением субъективности общества. Черчиллю принадлежит знаменитая фраза о том, что демократия - худшая из всех форм правления, за исключением всех прочих, которые человечество испробовало на своей шкуре. Он не абсолютизировал какую-то конкретную форму демократии, но предположил, что демократическая идея внутренне соприродны тому пониманию человеческой натуры, которое обосновано богословски и исторически.
Противоположность демократии - тоталитаризм, который "возникает из отречения от истины как объективного явления". Или же он рождается из политической группы, члены которой убеждены, что они "ошибаться не могут и вправе присвоить всю полноту власти" (44). Важно понять логику этого рассуждения. Притязать абсолютно монополизировать истину могут лишь люди, которые на самом деле истину отрицают. Ведь истина трансцендентна; мы, простые смертные, сами подлежим суду истины. С христианской точки зрения смертность и трансцендентная истина совершенно соединились в Богочеловеке Иисусе Христе. Знать Его означает знать Истину, которая делает нас свободными (Ио 8). Есть истины низшие - например, истины относительно правильного устройства общества, но ни у кого нет монополии на них. Истина, которая делает человека христианином, подразумевает, что он будет неустанно и свободно искать эти, низшие истины.
Демократическая власть сама должна быть плюралистична. Иоанн-Павел II отмечает, что энциклика Rerum Novarum говорит, что власть должна делиться на законодательную, судебную и исполнительную (американцы называют это системой проверок и противовесов ). Он отмечает, что "тогда такая мысль была новой для церковного учения". После II Ватиканского Собора в ней уже нет новизны. "Лучше всего, если всякая власть уравновешена другими властями и другими сферами ответственности, которые держат ее в должных рамках". Власть не только должна быть внутренне плюралистична, "в должных рамках" ее держат независимые от нее, дополнительные сферы ответственности, их существование помогает ей быть плюралистичной.
"Церковь ценит демократическую систему в той мере, в какой система эта обеспечивает гражданам право политического выбора, гарантирует им возможность избирать и контролировать правителей или, если понадобится, менять их мирным путем" (46). Возможность избавиться от подлецов - великая вещь, хотя, может быть, это и не лучшее определение демократии. Демократия не всегда функционирует так, как она должна функционировать. Иногда бенефицианты получают от нее скандально много нечестных преимуществ. В Соединенных Штатах совсем еще недавно до 98 % конгрессменов, выставлявших свои кандидатуры на повторных выборах, действительно переизбирались. Вряд ли кто-то решится объяснять это их выдающимися талантами и замечательной работоспособностью. Политически плюрализм, безусловно, требует больше честной соревновательности, и можно спросить себя, соответствует ли американская демократия той "мере", которой Иоанн-Павел II измеряет демократию.
Может быть, читатель сумеет выдержать еще одну длинную цитату. Она важна, потому что затрагивает некоторые из самых острых проблем нашей политической жизни:
"Подлинная демократия возможна лишь в правовом государстве и на основе правильного представления о человеке. Для нее нужны условия, при которых индивидуум мог бы развиваться, получая образование и истинные идеалы, а общество становилось «личностным», создавая структуры, где люди работают вместе и вместе несут ответственность. Теперь нередко говорят, что демократическая форма политической жизни хорошо уживается с агностицизмом и релятивизмом в философии. Тех, кто убежден, что знает истину и твердо ее держится, считают ненадежными с демократической точки зрения, ибо они не верят, что истину определяет большинство или что она меняется вместе с политическим равновесием. Надо заметить в связи с этим, что если вообще нет окончательной истины, которая руководила бы политической деятельностью, очень легко манипулировать идеями и убеждениями в интересах власти. История показывает, что демократия без прочных ценностей скатывается к открытому или слегка прикрытому тоталитаризму.
Церковь не закрывает глаза и на опасность фанатизма и фундаментализма среди тех, кто во имя идеологии, претендующей на научную или религиозную значимость, полагает, что вправе навязывать другим свое понимание истины и добра" (46).
ИСТИНА НАВЯЗАННАЯ И ИСТИНА ВЫСКАЗАННАЯ
Эта цитата дает возможность читателю почувствовать, каков подлинный стиль энциклики. Иоанн-Павел бросает вызов всем, кто утверждает, что религия представляет опасность для демократии. Не только христиан, но и всех, "кто убежден, что знает истину, и твердо ее держится, считают ненадежными", потому что боятся, что они захотят навязать свою истину окружающим. Этот страх пронизывает всю политическую атмосферу Америки. Но демократия есть именно открытое и непредсказуемое состязание различных, часто противоположных точек зрения на то, "как нам следует организовывать нашу совместную жизнь". Те, кто хотят заранее исключить из этого состязания те точки зрения на истину, с которыми несогласны - например, религиозные - будут пытаться остановить и сам демократический процесс.
Вспомните утверждение из более ранней энциклики Redemptoris Missio: "Церковь ничего не навязывает, она лишь предлагает". Верующие христиане и верующие иудеи, безусловно, относятся к числу людей, которые убеждены, что знают истину и твердо ее держатся. То же можно сказать о философах самых различных направлений, о последователях Аристотеля и Локка, Канта и Лео Штрауса. Они считают, что существуют универсальные истины или принципы, в соответствии с которыми можно правильно организовывать жизнь общества. Участвуя в демократических спорах и процессах, каждый предлагает и отстаивает какую-то истину, в которой уверен. Это вполне американская позиция. "Мы придерживаемся следующих истин", - провозгласили Отцы-Основатели в Декларации независимости. Эти основополагающие истины и создали народ, который Линкольн в своей геттисбергской речи назвал "столь убежденным и столь преданным". Насколько же поразительно должно быть то, что сегодня есть люди, которые утверждают, будто истина - враг демократии. И все же, как сказал Иоанн-Павел II, такую позицию разделяют многие.
Частью христианской истины является то, что истину нельзя навязывать силой. К истине следует приходить свободно. Приверженность истине, добытая насилием, истине противоположна. Всегда ли христиане вообще и католики в частности понимали это на практике? Конечно, нет. Приверженцы секулярного духа обязательно вспоминают об испанской инквизиции как о доказательстве того, что религиозные убеждения угрожают обществу. Испанская инквизиция действительно была ужасна, хотя стоит помнить, что за три столетия от нее погибло столько же людей, сколько в один день погибало в каком-нибудь заурядном воркутинском лагере. Но только сознательно или по безумию можно игнорировать тот факт, что в этом столетии - и на II Ватиканском Соборе, и в многочисленных публичных устных и письменных заявлениях нынешнего Папы - Католическая Церковь стала самой смелой, мудрой и организационно влиятельной защитницей религиозной свободы в мире.
К сожалению, эта часть католического вероучения еще не вошла в повсеместную практику Церкви. К при меру, в Латинской Америке католическое духовенство исторически было очень политически влиятельно, и сегодня перед бурным натиском протестантов оно склонно оспаривать благодетельность религиозной свободы для того, что они считают "сектами". До сих пор многие католики, в том числе занимающие официальные позиции в иерархии, не одобряют той поддержки, которую Папа оказывает демократическим свободам и, особенно, свободной экономике, и сопротивляются этим идеям. Не надо думать, что все могут сразу усвоить развитие социального учения Католической Церкви. Но официальное учение Церкви, ее практика, ее историческое влияние определенно находятся на стороне демократии и на стороне религиозной свободы, которая является сердцем демократии (здесь можно вспомнить то, что писал Сэмюэл Хантингтон о "третьей волне" демократии). Это не вынужденное приспособление к демократии, это не насильственный компромисс с истиной. Напротив, демократии требуют именно истина христианства и свобода утверждать христианскую истину.
ЦИВИЛИЗОВАННОЕ СОРЕВНОВАНИЕ
Папа призывает нас в вопросе демократии и истины перейти от обороны к наступлению. А каковы, собственно, люди, считающие, что "агностицизм и релятивизм" необходимы для демократии? На каком основании они считают абсолютной истиной то, что ничего нельзя считать абсолютной истиной? Они выступают против Основателей американской демократии, как бы заявляя им: "Мы придерживаемся той истины, что истины нельзя придерживаться". Вопреки очевидности они часто утверждают, что Основатели на самом деле не верили в то, что сами провозглашали предметом своей веры. Они спорят не с теми, кто демократически отстаивает истины, которые считает подлинными. Они спорят с самой историей американской демократии.
Уже на заре возникновения современной демократической идеи, самые яростные и кровавые нападки на нее направляли те, кто провозглашал себя и врагом библейской религии. С французской революции, которая возвела на трон Богиню Разума, и до Гитлера, который обожествил кровь и почву, до Сталина, выступавшего от имени "объективной воли народа", которую определял "научный" марксизм, все тираны были открытыми врагами Бога Авраама, Исаака, Иакова и Христа. Конечно, Робеспьер, Гитлер и Сталин по своему мировоззрению и характеру очень непохожи на современных умудренных ироничных либералов, которые утверждают, что "демократическая форма политической жизни хорошо уживается с агностицизмом и релятивизмом". Однако, как утверждает Иоанн-Павел, без истины и прочных ценностей демократия легко скатывается "к открытому или слегка прикрытому тоталитаризму". Свято место пусто не бывает!
Повторим, что более 90% американцев с озабоченностью утверждают, что личная и общественная нравственность проистекает из религиозной традиции. Люди не всегда бывают таковы, какими могли бы быть, однако всегда убеждены, что нечто подобное моральной истине существует на самом деле. Некоторые наиболее влиятельные американские мыслители ясно понимали, что демократия не может устоять в культурном контексте ширящегося агностицизма и скептического релятивизма.
Джон Дьюи и Джон Роулз, равно как и множество их подражателей рангом ниже, пытались обосновать американскую демократическую идею на такой политической философии, которая бы не зависела от библейской традиции. Демократия не приняла их концепций, и шансов на то, что это когда-нибудь случится, мало. У демократии есть такая маленькая слабость: всякая философия демократии, непонятная народу, который является носителем демократии, отвергаемая этим народом, является мертворожденной - как бы элегантна она ни была.
Centesimus не исключает возможности возникновения такой секулярной философии демократического правления. Многие люди будут продолжать попытки сконструировать светскую альтернативу тем истинам, которые основаны на Библии, которые разделяют большинство американцев, которые делают американцев, по нашему мнению, единым народом. Это почти неизбежно. Но только пускай люди, предлагающие подобные альтернативы, будут отстаивать их в честном и открытом споре с истинами других. Плюрализм требует от цивилизации вмещать в себя такую борьбу различий. Никто не должен удивляться или пугаться, если в силу той же самой логики, христиане и иудеи будут отстаивать те истины, которые, по их убеждению, делают необходимой ту цивилизацию, в которой постоянное демократическое состязание за истину возможно.
Человеческая свобода, оторванная от истины, превращается в человеческую свободу, оторванную от обязательств перед другими людьми. "Тогда самой сущностью свободы становится любовь к себе до пренебрежения Богом и ближним, которая ведет к необузданному утверждению собственных интересов и не желает ограничить себя какой бы то ни было справедливостью" (17). Не всякий согласится с тем, что долг перед Богом и долг перед ближним связаны между собой. Однако и они должны как-то объяснить, на основании какой высшей "истины" мы должны заботиться о людях или относиться к ним справедливо. Если нет окончательной истины, которая определяет жизнь общества, говорит Папа, то "очень легко манипулировать идеями и убеждениями в интересах власти" (46).
Ту окончательную истину, которую защищает Centesimus, не "определяет большинство", и она не "меняется вместе с политическим равновесием" (46). Согласно христианскому учению, высшая и окончательная истина открыта Богом. Тысячи лет эта истина шла извилистым путем истории, тысячи лет люди мучились этой истиной, и, наконец, пришли к выводу, что истина нуждается в таком социальном порядке, в котором отдельные люди или даже большинство могли бы выступить против истины. Этот вывод делает возможным непредсказуемый процесс, в котором истина может быть в какой-то момент вовсе отвергнута, а на другой день ее примут, и примут с большим эффектом, чем прежде. Этот вывод является самым твердым основанием для социального устройства, поддерживающего плюрализм - экономический, политический и культурный.
В этой книге было затронуто множество вопросов, и о каждом удалось поговорить лишь коротко. Конечно, можно сказать намного больше и о социальном учении христианства, и о католической традиции в частности. В энциклике Centesimus есть оттенки и темы, о которых мы поговорили вскользь, и я надеюсь, что читатель попробует продолжить изучение энциклики самостоятельно. Энциклика является особым авторитетом для 60 миллионов американцев, но наша книга написана в убеждении, что энциклика может быть полезна для всех, поможет каждому переосмыслить способы совместного устроения социальной жизни. Эту жизнь можно улучшить - улучшить для нас, для многих жителей нашей страны, для миллиардов жителей других стран, которые оказались отрезаны от благ социального устройства, основанного на свободе и устремленного к истине.
Кому-то покажется, что в этой книге слишком много говорилось об идеях и слишком мало о путях реализации идей. Понять такую жалобу можно, но можно, видимо, простить и автора, если он не будет приносить за это извинений. Как и в случае с самой энцикликой, данная книга писалась в духе определенного самоограничения (читатели, которые не сочли нужным жаловаться, могут задуматься, достаточно ли они готовы к самоограничению!) Не следует слишком быстро делать политические выводы из нравственных посылок - вот одна из главных идей нашей книги, и если она убедительна, то, без сомнения, выводы из таких посылок могут делаться различные. Мы часто повторяем слова американского философа Ричарда Уивера: "У идей есть последствия". К примеру, если мы сумеем последовательно и ясно осмыслить столь плодотворную концепцию, как субъективность общества, то возможные политические следствия достаточно быстро начнут проявляться сами - ив достаточном количестве. Говорят, что политика есть искусство возможного, и я не буду с этим спорить. Хочется только заметить, что она есть также искусство, связанное с отвагой и воображением, исследования всех возможностей. Мы не должны пренебрегать поисками лучших способов вести свои дела и заботиться друг о друге.
Каждый из нас несет ответственность лишь за малую часть того, что должно быть сделано в мире. Иногда мы с лучшими намерениями пытаемся решить проблему, а в результате возникают новые проблемы, - так сегодня мы вынуждены решать проблемы, которые возникли из дел, предпринятых в прошлом с самыми лучшими намерениями. Задачи велики, а наша мудрость даже ограниченнее, чем наше время. Но, если Библия не обманывает, мы не одиноки, и наше усилие - не последняя точка в истории. "Соработничая с человеческой свободой, благодать созидает то таинственное присутствие Божие в истории, которое и зовется Промыслом" (59).
Итак, мы заканчиваем надеждой на благодать, памятуя о жонглере, который тоже не мог предложить Богу ничего особенного. Но то, что он дал Богу, он дал с чувством благодарности, с отвагой, веселием и верой.
Бог любит кротких.