| |< в начало | << назад | к содержанию | вперед >> | в конец >| | |||
 |
|||||||
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Собственность и творчество
В 1840 году социалист-анархист Пьер-Жозеф Пруд он написал книгу "Что такое собственность?" Его ответ был четким: "Собственность есть кража!" На протяжении полутора сотен лет этот ответ многим казался последней истиной, разжигал озлобление и гнев в сердцах тех, у кого не было собственности, вселял вину и страх в сердца собственников.
Лев XIII решился прямо ответить на вызов Прудона. "Он проникает в самую суть проблемы, - пишет Иоанн-Павел, - когда говорит, как по своей природе социализм подавляет частную собственность". Если Прудон прав, то социализм должен исправить положение дел. История показала, что многие сочли именно социализм лучшим лекарством. Как сочувствующе отметил Иоанн-Павел: "Лекарство хуже болезни" (12).
Частная собственность не является абсолютно частной. Это значит, что она не есть нечто, существующее для себя или своего владельца. Собственник может быть чист и спокоен с юридической точки зрения, но не с нравственной. Собственность всегда приносит с собой, так сказать, социальные претензии. Комментируя Rerum Novarum, Папа пишет "Достаточно посмотреть, сколько места уделяет ему [праву частной собственности] Папа Лев, чтобы понять, какое значение он ему придает. Папа прекрасно понимает, что собственность эта не есть абсолютная ценность, и не забывает упомянуть о том, что необходимы дополнительные принципы, скажем, - всеобщее предназначение земных благ" (6).
Псалмопевец сказал: "Господня земля и что наполняет ее, вселенная и все живущее в ней" (Пс 23). Если все принадлежит Богу, то понятно, что наше право владеть чем угодно не может быть абсолютным. Иоанн-Павел замечает, что человеку, необходимо иметь свободу сказать о чем-то: "Это мое", чтобы осознать себя личностью. Но такое заявление делает личность не столько собственником, сколько активным индивидуумом, управителем. Это, разумеется, возвращает нас к хорошо знакомой библейской идее человека как управителя, как распорядителя.
Принцип "всеобщего предназначения земных благ" означает, что полнота земли должна служить на благо всех детей Божиих. Христиане веруют, что когда-то так и будет. Всякая частная собственность с точки зрения эсхатологической перспективы - условна. Но "всеобщее предназначение" не есть только дело будущего Царства. Уже сейчас человек должен стремиться к тому, чтобы плоды земли служили всем. В этом, кажется, сходятся и социалисты, и защитники свободной экономики. Только "простое и радикальное средство", которое предлагает социализм, уже испробовано и найдено негодным. Мы видели, чем кончается социализм, и, очень мягко говоря, зрелище оказалось малорадостным. Нужно нечто лучшее.
Лучшее, согласно Иоанну-Павлу, можно найти, если прочесть те знаки времен, которые явлены нам в историческом опыте свободы и творчества. Он пишет: "Из всех видов частной собственности в первую очередь он [Папа Лев] говорит о собственности на землю" (6). Во многих частях света собственность на землю и природные ресурсы до сих пор остается главной формой собственности. Но сегодня, отмечает Папа, собственность следует понимать не статически, а динамически. Собственность не есть просто нечто, что существует и принадлежит тому, кто первый это нечто схватит. Собственность есть продукт труда и творчества. "Происхождение материальных благ", в конечном счете, исходит из продолжения творческого импульса Божия.
"Первоисточник всякого блага - самое действие Бога, Который сотворил землю и человека и дал человеку землю, чтобы тот владел ею, трудясь на ней, и пользовался ее плодами... На этом и стоит всеобщее предназначение благ, производимых землею". Так оказываются едины и происхождение, и эсхатологическое предназначение тварного мира. Между ними и находится "человеческий ответ на этот дар Божий". "Человек трудом подчиняет себе землю... отсюда и берется личная, индивидуальная собственность". Господь благословляет ответ на свой дар, и с этим благословением получает человек обязательство "не мешать тем, кто точно так же владеет своею частью Божьего дара" (31). Вот каково, по мнению Папы, динамическое и творческое понимание собственности. С этой точки зрения, частная собственность не есть враг общего блага, но важнейшее средство достижения этого общего блага.
ЖЕЛАНИЯ ПОРОЧНЫЕ И ИСТИННЫЕ
Без труда не было бы экономического творчества, без стимулов не было бы труда. Хотелось бы думать, что стимул к труду заключается в желании людей видеть в этом труде часть своего достоинства как творцов, вносящих свою долю в общее благо, и в целом работающих к славе Божией. Люди редко выражают эту идею ясно и четко, но именно поэтому, возможно, они трудятся с таким усердием. Свидетельство тому сопротивление многих людей самой идее пенсии, отношение к безработице как к чему-то угнетающему и унижающему человека, даже если все материальные нужды этого человека удовлетворены. В то же время, однако, материальный стимул тоже побуждает человека трудиться. Мы видели, что Папа не отвергает этого желания и решительно рассматривает личный интерес как нечто естественное и доброе.
В этой связи, Иоанн-Павел II подтверждает роль прибыли в предпринимательстве. Если религиозные проповедники сочтут необходимым считаться с Папой, им впредь будет трудно обличать прибыли с яростью ветхозаветных пророков. Он пишет: "Церковь признает законность прибыли, показывающей, что дела идут хорошо". Такая позиция может показаться несколько странной. Большинство людей думает о прибыли не как о показателе чего-либо, а просто как о приятной самой по себе штуке. Формулировка Папы напоминает анекдот о техасском миллионере, который в ответ на вопрос, зачем он все еще гоняется за прибылью, ответил: "Чтобы счет не опустел".
Но Иоанн-Павел знает о том, зачем люди гоняются за прибылью. Он хочет выявить внутреннюю связь между прибылью и людьми. "Бывает так, - пишет он, - что финансовая отчетность - в порядке, а людей - т.е. самое ценное - унижают, с достоинством их не считаются". Когда речь заходит о "ценностях", подлежащих учету, надо думать прежде всего о людях. Это не просто идеализм или риторическая фигура. Папа не просит людей заниматься бизнесом просто из бескорыстного альтруизма. Он показывает, что "для дела так же важны... человеческие и нравственные факторы" (35).
Следовательно, "человеческие и нравственные факторы" стоит серьезно учитывать ради интересов самого бизнеса - это выгодно ему. И вновь Папа останавливается на тех извилистых подчас путях, благодаря которым можно заставить мир крутиться на благо всех. Если человек верит, что происхождение всех благ и творчества восходит к божественной благодати и человеческой свободе, он не удивится тому, что в устройстве мира заложено определенное милосердие. Папа, судя по всему, говорит, что Церковь не враждебна устройству мира сего - за исключением тех случаев, когда человеческий грех и глупость его повреждают.
Обладание собственностью можно и нужно подвергать нравственной оценке. Оценка эта заключается в том, способствует ли собственность расширению цикла обмена и производства? Способствует ли она развитию экономики "свободного труда, предпринимательства и - участия"? Помогает ли она расширению "цепочки солидарности"? Иоанн-Павел формулирует следующее правило: "Собственность на средства производства, в промышленности ли, в сельском хозяйстве - законна и справедлива, если помогает работать с пользой. Однако она станет несправедливой, когда ничему не служит или мешает другим работать, стремясь к прибыли, порожденной не развитием совместного труда и общественным благосостоянием, а их недостатком или недолжной эксплуатацией, спекуляцией или нарушением рабочей солидарности. Такой собственности оправдания нет, это - злоупотребление перед Богом и перед людьми" (43). Самый яростный защитник рыночной экономики не станет с этим спорить. Расточительное отношение к природе или исключение кого-то из цикла производства и обмена - плохой способ делать бизнес. Протекционизм и ограничения иногда могут показаться выгодными на ближайшее время каким-то отдельным группам людей, но в конце концов такие меры подрывают ту самую систему, ради которой они были приняты.
КОГДА ПРИБЫЛЬ НЕЗАКОННА?
В самом начале той части энциклики, где Папа формулирует принцип собственности, он отмечает, что "Церковь модели не предложит". Как принцип будет применяться на практике, зависит от людей, "усилиями тех, кто с ответственностью воспринимает конкретные проблемы во всех их социальных, экономических, политических и культурных аспектах, взаимодействующих друг с другом". К примеру, от этих усилий зависит ответ на вопрос о том, что такое "незаконная спекуляция". В другом месте (48) Папа упоминает развращающее влияние "спекуляций". Поскольку он постоянно подчеркивает значение капитала и обмена, критика направлена явно не против торговли акциями, векселями и другими ценными бумагами. В Восточной Европе, может быть, "незаконная спекуляция" воспринимается однозначно - как черный рынок или спекуляции, организуемые бюрократами, которые используют свои старые партийные связи.
Если мы обратимся к Америке, то и в ней выражения "незаконная спекуляция", "чисто спекулятивная деятельность" достаточно хорошо знакомы сфере бизнеса и финансов. Мы можем, к примеру, вспомнить о дискуссии относительно "разрезных векселей", которая развернулась в 1980-е годы. Эти векселя выпускались корпорациями, уровень риска (и дохода) по ним был чрезвычайно высок, отчего на финансовом рынке с этими векселями велась особенно оживленная игра. В финансовых кругах оживленно дебатировали вопрос о том, являются ли такие векселя "незаконной спекуляцией" или они действительно необходимы для развития экономики. В 1980-е годы подобную систему довольно дружно осудили, в 1990-е годы она постепенно возвращается. Защитники этих ценных бумаг утверждают, что благодаря торговле ими можно собрать миллиарды долларов для поддержки предприятий, которые бы иначе зачахли. Многие люди критиковали корпоративные альянсы, которые финансируются подобной системой, а другие утверждали, что эти альянсы обычно помогают улучшить управление производством и делают корпорации более подотчетными держателям акций. То, что общество в целом отнеслось к подобной деловой активности как к "незаконной спекуляции", в значительной степени обуславливалось тем, что некоторые из участников этой финансовой игры зарабатывали поистине ошеломляющие суммы44 .
Наибольшую славу - хорошую или дурную, особый вопрос - из этих дилеров завоевал Майкл Милкн. Впоследствии его привлекли к суду за нарушение некоторых технических правил торговли, и выяснилось, что он за один год заработал более полумиллиарда долларов. Газеты только об этом и говорили, и одна из них взяла интервью у нескольких видных финансистов, чтобы выяснить их мнение. Дональд Трамп, нью-йоркский финансист, который тогда как раз был на вершине успеха, сказал, что он был несколько изумлен тем, что узнал о Милкне. По его мнению, человеку вовсе не нужно полумиллиарда в год, чтобы быть счастливым. Сам Трамп получал, насколько известно, около 50 миллионов в год.
Американцы испытывают смешанные чувства по отношению к таким финансовым приключениям. Некоторые возмущаются, некоторые желают сверх-богачам процветания и надеются, что сами - или их дети - сумеют найти такие же возможности для обогащения. Большинство же не слишком озабочено этой проблемой. Хотя у Америки устоявшаяся репутация неисправимо материалистического общества, на протяжении многих лет опросы показывают, что большинство американцев сравнительно мало склонны к зависти и не слишком стремятся к богатству. Хозяин книжного магазина, получающий 30 000 в год, конечно предпочтет получать тысяч на двадцать больше, но он не будет ворочаться ночами, думая, как бы заработать 500 миллионов. В политической культуре Америки Робин Гуд и его обычай грабить богатых, чтобы раздавать нищим, не пользуются особой популярностью. Большинство людей, видимо, чувствуют, что подобные манеры могут уничтожить ту экономическую игру, в которой участвуют они и их дети45 .
Но есть и очень идейные американцы, которые абсолютно уверены в том, что Майкл Милкн виновен в "незаконной спекуляции". Его заработки, по их безапелляционному мнению, "несправедливы", и происхождение их "туманно". Последний термин вроде бы относится скорее к сфере эстетики, нежели этики, но, возможно, эти две сферы не так уж изолированы друг от друга, как может показаться. Во всяком случае, когда речь идет о миллионных заработках спортсменов, звезд кино и эстрады, возмущение не достигает подобного накала. Дискуссия о том, справедливо ли Майкл Джексон или Мадонна получают свои деньги, может быть очень интересной. Когда спортсмен получает гарантированных четыре миллиона в год, люди бурчат что-то насчет того, что "так и всю игру можно испортить", и они, возможно, правы. Но трудно сказать, сколько же по справедливости должен получать хороший спортсмен.
Проблема в том, что все разговоры о "справедливой" плате всегда натыкаются на вопрос: справедливая по сравнению с чем? Обычно отвечают в том духе, что человек получает столько, сколько готов заплатить рынок, или сколько рынок может выдержать. В Древней Греции и в Елизаветинской Англии, равно как и в эпоху Великого террора Французской революции люди пытались принимать "регулирующие законы", которые бы ограничивали доходы и расходы граждан. Такие эксперименты никогда не кончались добром, очевидно, потому, что нельзя было договориться о том, что считать стандартом. Очень немногие сторонники уравниловки предлагали ограничить доход суммой меньшей, нежели получали они сами - даже если эти уравнители получали очень много. В то же время, средний класс Америки живет в невероятной роскоши - если сравнить его жизнь с существованием большей части человечества. Но и те, кто действительно богат, явно считают, что "быть богатым" означает получать в два или три раза больше, чем они имеют. Ясности во всем этом мало.
ЧЬЯ БЕДНОСТЬ? ЧЬИ БОГАТСТВА?
Поскольку люди оценивают бедность и богатство применительно к своей собственной жизненной ситуации, духовенство имеет довольно своеобразные представления о том, что такое большое, даже "неприличное большое" богатство. Священникам платят очень мало, и католические священники привержены к бедности или простоте в жизни. Священник, который получает 15 тысяч долларов в год плюс бесплатное жилье и питание, поневоле может с предубеждением относиться к безумному богатству окружающих его людей. Но все-таки и в данном случае трудно сказать, что такое "безумное" или "несправедливое" богатство. Разумеется, трудность возникает в том только случае, если у нас нету какого-то нравственного принципа, который провозглашает равенство. Вспомним: собака по кличке "Равенство" в энциклике молчит. В жизни вы и не встретите практически ни одного человека, который думает, что абсолютное равенство дохода или богатства - это хорошо. И все же бесчисленные религиозные заявления на тему экономической справедливости внушают подозрение, что, с их точки зрения, должно быть нечто, более или менее похожее на равенство, и что кто-то должен за этим следить.
Centesimus, как и более ранние тексты Папы, действительно говорит о "справедливой оплате" (8, 15). Католическая традиция часто называет такую плату "семейной" - имеется в виду, что ее должно хватать мужчине на то, чтобы его семья жила достойно. (В Centesimus также подразумевается, что именно муж и отец должен один кормить семью). Многие экономисты, выступающие за свободный рынок, отвергают саму идею справедливой платы. Однако, можно предположить, что можно говорить о справедливости по крайней мере, если речь заходит о минимуме. Если предприниматель платит меньше, чем позволяет его прибыль, меньше, чем допустимо, чтобы не подрывать рынок рабочей силы, то можно сказать, что он поступает несправедливо. Если рабочим без всякой необходимости платят ровно столько, чтобы они могли только поддержать свое существование, то это будет явный случай унижения достоинства личности, о котором говорит Иоанн-Павел.
Впрочем, о тех недостатках, которые критикует Папа, можно говорить и значительно конкретнее. Каждый день газеты сообщают яркие примеры величайшей несправедливости, которая царит на свободном рынке труда. Ни для кого не секрет: некоторые защитники капитализма куда успешнее подрывают репутацию свободного рынка, чем его явные противники. Например, управляющие корпораций платят себе миллионы долларов, и в то же время ведут дело к банкротству. Такое поведение и лишает людей работы, и обманывает держателей акций, и при этом абсолютно ничего не добавляет к экономической производительности.
Не нужно думать, что капитализм вдохновляется только корыстью, чтобы признать прискорбную динамичность корыстолюбия, которое одновременно и движет свободную экономику, и разлагает ее. Мы видим этот порок, но это не значит, что лекарство от него у нас в кармане. Centesumus неоднократно подчеркивает, что злоупотребления свободой можно вылечить так, что разрушится сама свободная экономика. Вопреки либеральной идеологии, Иоанн-Павел II признает, что рынок не может сам себя корректировать. Ответ на злоупотребления свободным рынком не всегда находится внутри экономической системы, говорит он, в конечном счете мы должны обратиться к нравственности и духовности. Люди, которым хочется, чтобы человеческой греховности противостояла техническая или юридическая определенность, не удовлетворятся таким ответом. В некотором важном смысле, они правы. Невозможно обеспечить достаточно надежной нравственной и духовный атмосферы, которая необходима для свободного рынка. Вот почему всегда будут необходимы то руководство, увещания и поощрение, которые мы видим в этой энциклике.
В своих нравственных суждениях мы всегда учитываем специфические особенности конкретного случая. К примеру, утверждение о том, что рабочим не надо без нужды платить меньше, чем это необходимо для их достоинства, зависит от достаточно условных суждений о бизнесе и рыночной реальности, которые определяют, что является "необходимым", а что - нет. Еще труднее выносить этические оценки, когда речь идет о верхнем конце шкалы доходов. По-видимому, Церковь действительно обязана предупреждать сверхбогатых людей о нравственной опасности большого богатства, об их долге заниматься благотворительностью и филантропией (о которых подробнее в своем месте). Но имеет ли право Майкл Милкн делать полмиллиарда в год? То, что делает он и подобные ему, является примером "незаконной спекуляции" или нет? Видимо, единственный ответ, который Папа предлагает как принцип, и заключается в том, что собственность и экономическая деятельность "справедливы и законны, если служат полезному труду".
Может быть, это единственный возможный ответ. Папа, по всей видимости, предоставляет людям, "несущим ответственность за решение конкретных проблем" экономики, решать, является ли торговля "резаными" векселями и подобная этому деловая активность вкладом в экономические развитие страны. Иоанн-Павел не пытается выглядеть экспертом по биржевым операциям. Если бы он, к примеру, знал о деле Милкна, он бы, вероятно, разделил чувство нравственного беспокойства, которое оно вызвало у многих людей. У Церкви есть эффективный способ дать выход этому чувство. Многие из тех, кто имеет дело с "конкретными проблемами" рынка, регулярно посещают храм. Конечно, священник должен напоминать им об их нравственной ответственности.
НЕИЗБЕЖНЫЙ ВОПРОС
Существует и обязанность пастыря слушать и учиться. Иоанн-Павел II предупреждал, что закон Церкви есть закон самоограничения и самозапрещения, что авторитет христианской нравственности не следует растрачивать на невежественные суждения или, еще хуже, на самодовольное красование. У Церкви есть масса вопросов, которые она должна задать каждому: вопросов тревожных, даже болезненных. Самые важные вопросы касаются того, как соотнести наши привязанности к людям и вещам, нашу любовь к земным реальностям, с Истиной, открывшейся во Христе. Ответы на большинство из этих вопросов существенно зависят от того, бедны мы или богаты. Однако и богачи, и бедняки обязательно соотносят свой труд с тем, как и кого они любят, к кому или к чему привязаны всей душой. Никто не может уклониться от ответа на вопрос, увеличивает или уменьшает, помогает или противоречит его труд тому пространству человеческой свободы, которое в Centesimus охарактеризовано такими ключевыми словами, как: предпринимательство, инициатива, обмен, производство, участие и солидарность.
Исследуя "новые явления", Папа говорит много нового, но, возможно, самым новым является то, что он говорит об "источниках богатства". В этом вопросе католическое учение уходит далеко вперед от своей прошлой привязанности к позициям, которые были уместны в обществах традиционных, с экономикой без расширенного воспроизводства. Особенного внимания в этом отношении требует 32 параграф энциклики. Иоанн-Павел говорит, что, когда мы обращаемся к проблеме собственности и владения, мы должны обращать особое внимание на "собственность на знание, на умение, на мастерство". И далее: "Благосостояние промышленных стран стоит скорее на ней, чем на естественных богатствах".
Поклонники Адама Смита будут, безусловно, удовлетворены тем, что этими словами Папа как бы ссылается на его книгу "Благосостояние стран" (вряд ли подобная аллюзия случайна). Когда Отцы-Основатели начинали американский эксперимент, закладывая фундамент политической и культурной свободы, Смит закладывал фундамент свободной экономики, доказывая, что она может быть выгодна всем. То, как подходит Папа к проблеме мировой бедности, показывает, что он, как и Смит, надеется на то, что "благосостояние промышленных стран" благодаря кругу обмена и производства действительно станет богатством всех стран.
Слово "капитал" возникло в традиционной экономике. Cápita - "голова"; имеется в виду голова рогатого скота, который служил мерилом благосостояния. Впрочем, Майкл Новак предпочитает утверждать, что это же слово связано с латинским cáput - "человеческая голова". Мыслящее, отзывчивое человеческое существо есть источник творчества и инициативы, который Папа называет "творческой субъективностью". Это источник того, что он называет "знанием, умением и мастерством", и, следовательно, богатства. Процесс, включающий в себя "инициативу и предприимчивость", заслуживает "внимательного и благосклонного" рассмотрения, говорит Папа, потому что через него входит в жизнь "истина о человеке, которую постоянно утверждало христианство". Источниками благ является земля и ее недра, но "главный источник благ для человека - сам человек". Такая точка зрения, как мы увидим, прямо связана с тем, как Папа понимает "потенциал бедности".
Большинство из нас само собой уверены в том, что мы знаем разницу между богатыми и бедными странами, знаем, какие страны сегодня бедны, а какие богаты. Но это знание мифологично. Япония богата, Бангладеш бедна. Тайвань богат, Китай беден, - и так далее. Centesimus предлагает нам подумать, почему некоторые страны богаты, а некоторые - нет. Это не "естественно". Что-то случилось, а случившееся случилось не "просто так". Существует бесчисленное множество исследований о причинах бедности, как в отдельных странах, так и по всему миру. Некоторые из этих исследований, без сомнения, полезны, но к некоторым разумно относиться скептически. Допустим, кто-то действительно выявит причины, порождающие бедность - ну и что с этими причинами делать? Никто в здравом уме не хочет плодить бедность. Папа сосредотачивает наше внимание на значительно более интересном и перспективном вопросе: как преодолеть бедность, где источник богатства?
Некоторые из самых богатых стран современного мира отнюдь не богаты тем, что мы обычно называем природными ресурсами. Если бы природные ресурсы были единственным или хотя бы самым важным источником процветания, Япония была бы очень бедной страной, а большинство стран Латинской Америки были бы богаты. Питер Берджер блестяще проанализировал факторы, влияющие на развитие экономики, в книге "Капиталистическая революция: пятьдесят идей о процветании, равенстве и свободе". Берджер безусловно согласен с мнением Иоанна-Павла II о том, что "на уровне отдельных стран и международных связей свободный рынок лучше всего способствует должному использованию ресурсов и удовлетворению потребностей" (34). Но еще ближе он к Папе, когда тот призывает сосредоточить внимание на "конкретных проблемах во всех их социальных, экономических, политических и культурных аспектах, взаимодействующих друг с другом" (43).
Берджер подробно писал о концепции "экономической культуры": ее составляют человеческие мнения, предрасположения, институты, модели поведения, мировоззренческие позиции, которые в совокупности своей инициируют развитие. Именно через влияние на экономическую культуру Католическая Церковь может играть очень важную роль. Сталин, считавший себя реалистом, как-то задал очень глупый вопрос: "Сколько дивизий у Папы?" И сегодня найдется достаточно глупцов, которые насмешливо спросят, сколько миллионов долларов может выделить Церковь на развитие Третьего мира? Если бы дело было в деньгах, то Католическая Церковь не имела бы ни малейшего влияние на развитие мировой истории. Годовой бюджет собственно Ватикана достаточно скромен и каждый год сводится с многомиллионным дефицитом. Но так оценивать роль Церкви означает сознательно игнорировать роль экономической культуры.
БОГАТСТВО ЦЕРКВИ
Тут уместно поговорить о вечном мифе: Церковь-де богата, если бы она серьезна хотела победить бедность, ей было бы достаточно продать свои сокровища и раздать вырученное нищим. Однако Святой Престол и, возможно, каждая католическая епархия, на каком бы континенте она ни находилась, постоянно сводят бюджет с дефицитом. В 1991 году Святой Престол вынужден был обратиться к епископам - в основном из Америки и Западной Европы - чтобы те помогли покрыть дефицит более чем в сто миллионов долларов. Конечно, почти наверняка можно было бы выручить миллиарды, продав художественные сокровища Ватиканского музея и Сикстинской капеллы. Стал бы мир лучше, если бы этими сокровищами владели для себя одних миллиардеры Цюриха или Токио? Конечно, нет. Ватикан служит всему миру тем, что тщательно сохраняет художественное наследие Запада. Мэрия Нью-Йорка могла бы на несколько лет обеспечить бюджет города, если бы она продала сокровища музея Метрополитен. Были бы деньги, а уж добрых дел, на которые их можно было бы потратить - не счесть, особенно если начать их тратить на бедняков. Однако, насколько известно, никто не предлагал продать полотна этого музея, а в помещении устроить бесплатный вуз для юношей из нуждающихся семей, никто не говорил, что это было бы мудро и справедливо.
Некоторые критики Церкви указывают на то, что практически во всех главных городах Америки у Церкви есть крупная недвижимая собственность: церкви, семинарии, монастыри, госпитали. Эти здания, однако, в целом приносят не доход, а убытки. В них расположены организации, которые ориентированы не на прибыль, а на нуждающихся в помощи. Церкви, к примеру, целиком зависят от добровольных пожертвований тех, кому они служат. Более того, если и начать их продавать, выручка будет невелика. Не так давно в Детройте и Чикаго было закрыто более пятидесяти церквей из-за того, что их общины оказались финансово несостоятельными. Часто церкви, на сооружение которых ушли миллионы долларов, продавались другим конфессиям - например, баптистам или пятидесятникам, причем подчас за символическую плату в один доллар. Миф об экономическом богатстве Католической Церкви, которое якобы превосходит богатства большинства других конфессий, - это фантазия, которая оказалась на редкость живучей. Церковь помогает беднякам, не раздавая свою материальную собственность, а создавая нравственную и духовную атмосферу, в которой бедняки могут наконец-то воспользоваться собственностью, получающей "новое значение". Церковь в этом смысле должна действовать прежде всего через культуру.
Религия, напомним, есть сердце культуры, и появление Centesimus решительно направляет влияние Церкви в пользу свободной и производительной экономики. Во многих частях света, особенно в Латинской Америке, отношение к предпринимательству до недавних пор вырабатывалось в основном протестантами, обычно сознательно противостоявшими культурному влиянию католичества. Centesimus может в значительной степени изменить такое положение вещей - хотя и не сегодня, а может быть, и не в ближайшие год-два. Люди, которые воспринимают реальность искаженно из-за различных предрассудков, считают, что экономическая роль Церкви - фактор "мягкий", а вот, к примеру, уровень процентных ставок, определяемый федеральной Резервной Системой, - фактор "жесткий". Но это почти наверняка большая ошибка. Мы привыкли называть "мягким фактором" то, что по природе своей является сложным феноменом, а простые явления мы склонны считать факторами "жесткими". Но это искусственно упрощает проблему. Если мы спустимся на некоторый более глубокий уровень понимания мира, то увидим, что Centesimus предлагает такое изменение религиозно-культурной атмосферы, которое в следующем веке приведет к величайшим изменениям в экономике.
ПОБЕЖДАЯ МАТЕРИЮ
Старые, привычные представления о богатстве и его источниках оказываются, таким образом, бесполезными. На первый план выходит технология, знания, все то, что составляет экономическую культуру. Короче говоря, "главный источник благ для человека - сам человек". Действие, мысль, созидание личности через общество стало отныне и надолго главным источником богатства. Джордж Джилдер, автор книги "Богатство и бедность", мыслитель парадоксальный, заглядывающий туда, куда большинство людей даже не догадается заглянуть, называет такое новое понимание благосостояния и ресурсов "преодолением материи". "Преодоление материи достигло своей вершины в физике, где квантовая теория опрокинула правила, которые когда-то управляли и определяли поведение всех материальных объектов. Теперь физики пришли к выводу, что материя есть проявление волн, полей и вероятностей. Чтобы понять природу, мы должны перестать думать о мире как о чем-то материальном и научиться представлять его как проявление сознания". Согласно Джилдеру, этот переворот в умах связан прежде всего с компьютером. "Человек миниатюризирует компьютер до невидимости и погружает его в материю повседневности, и благодаря этому его разум становится неотъемлемой частью окружающего мира, так что тот готов бежать на звук человеческого голоса, как собака на зов хозяина"46 .
Джилдер, возможно, слишком восторжен, и можно попробовать его осадить, заметив, что подобные же грандиозные выводы делали после изобретения, к примеру, колеса, печатного станка и электричества. Но это довольно слабое возражение, потому что эти события действительно оказали революционное воздействие на мир. Богослов может выдвинуть и более серьезное возражение: "преодоление материи" есть весьма сомнительное понятие, поскольку христианство тесно связано с материей, и книга Бытия начинается с рассказа о том, как Бог признал материальный мир благом, а в центре Библии - рассказ о том, как Бог стал человеком. Но самое существенное в позиции Джилдера развивает точку зрения Иоанна-Павла: "Главный источник благ для человека - сам человек". Другими словами, источники производства благ, необходимых для удовлетворения человеческих потребностей, ограничены лишь в той степени, в которой ограничены воображение, инициатива и творческая способность человека. То есть, мы живем в мире неограниченных ресурсов.
Ресурсы не просто даны природой. Ресурсы создаются человеческим гением. Простой пример: нефть была ничем, была всего лишь грязью в земле, пока знание, технология и умение не превратили ее в ценнейшее сырье. Еще революционнее было появление микрочипа. Кремний - второй после кислорода по степени распространенности элемент на земле. Его так много, что он ничего не стоит. Запасов его хватит до конца света. И тем не менее, производство полупроводников породило такое богатство, которое превосходит все вместе взятые запасы таких "драгоценностей", как золото, бриллианты и медь. Человеческий гений и предприимчивость делают природные ресурсы столь же неисчерпаемыми, как Сахара или Гоби. Бесполезный песок, который покрывал природные запасы нефти, стал - благодаря гению и предприимчивости - более важным, чем сама нефть.
Более того, Centesimus вскрывает тот факт, что сам бизнес есть источник благосостояния. "Тот, кто что-то производит, обычно делает это не только для себя, но и для других, чтобы они этим пользовались, заплатив справедливую цену, о которой они свободно договорились. Благосостояние современного общества зависит, среди прочего, именно от того, насколько мы способны предвидеть, в чем нуждаются другие и какое сочетание производительных факторов лучше всего удовлетворит эту нужду" (32). Эта идея критически важна для концепции Иоанна-Павла. Дело в том, что творят не только гении, которые делают великие изобретения. Есть своя творческая гениальность в тех, кто знает, что делать с этими изобретениями. Она требует "способности предвидеть", как можно использовать эти изобретения на рынке, чтобы удовлетворить человеческие потребности и желания. Деловые люди, которые подобно жонглеру из рассказа Анатоля Франса сомневаются в ценности своих талантов, могут не только послужить Богоматери - они участвуют в продолжающемся творческом акте Самого Бога. Нетрудно заметить, что это придает новый смысл занятию бизнесом.
БОГАТСТВО И ВООБРАЖЕНИЕ
Бизнес, который сам является источником благ, требует не только знаний, технологии и умения. Он также требует добродетелей, воспитания в себе дисциплины восприятия и поведения. Папа пишет: "Этому способствуют такие важные добродетели, как прилежание, усердие, предприимчивость, осмотрительность, допускающая лишь разумный риск, верность в деловых и личных отношениях, а также и смелость, помогающая принять трудные, даже мучительные решения, без которых, однако, не сделаешь дела и не преодолеешь возможных препятствий" (32). Он мог бы добавить, что бизнес требует чувства юмора, умения ценить homo ludens - человека играющего. Экономическая предприимчивость, безусловно, требует качеств, необходимых всякому игроку, и связь между преуспеванием и воображением теснее, чем обычно думают.
Автор недавно говорил с одним предпринимателем из пост-коммунистической Чехословакии, который добился необычайного успеха. Он начал с организации туристического бюро, затем создал целую сеть по обслуживанию туристов, затем начал производить компьютеры, офисное оборудование, затем открыл кредитное обслуживание для других предпринимателей. У него одно следовало за другим совершенно естественным образом. Ревностный католик, он говорил о том, что он делает, как о средстве развития свободного предпринимательства, демократии, заметил, что он приносит пользу обществу, поддерживает свою семью и так далее. Затем он остановился и сказал с некоторым удивлением: "Единственное, что оказалось для меня сюрпризом - это что занятие бизнесом доставляет столько удовольствия".
Энциклика, правда, не говорит прямо об этом удовольствии, но Папа, вероятно, одобрил бы такое заявление. Конечно, всегда есть люди, которым противна их работа. Иногда виновата сама работа - тягостная, нудная, отупляющая, плохо оплачиваемая. Но слишком часто виноваты они сами: они не ощущают величия и значимости того, чем занимаются. Есть зануды, которые посвящают себя игре на бирже или розничной торговле, точно так же, как есть зануды, которые пишут книги, преподают в школе или говорят проповеди. Атмосферу занудства распространяют, как правило, люди, а не то, чем они занимаются. "Бог любит кротких; Ему важен не результат, но усердие". Работу, которую нельзя выполнить к вящей славе Божией и к вящему удовольствию детей Божиих, лучше, по всей видимости, вообще не делать.
В нашей политической культуре принято часто заводить праздные разговоры о работе "бессмысленной и бесцельной"47 . Обычно за такими разговорами скрывается классовый снобизм. Когда мы и "наши люди" не хотим заниматься определенной работой, мы называем ее бессмысленной. Но молодой грамотный рабочий, который ищет работу, знает, что в свободной экономике в принципе нет бессмысленной работы. Бедняк из городских низов особенно хорошо знает, что важно не прыгнуть прямо в среду среднего класса, важно найти любую работу. Если человек зацепился за какую-то работу, он почти неизбежно сможет продвигаться дальше, показав свою надежность, инициативность, волю, настойчивость. Сказать так не означает согласиться с мифом о безграничных возможностях, который столько раз высмеян фельетонистами. Это означает просто согласиться со специалистами-социологами, которые указывают, что сегодня принципиально различаются не столько "перспективные" и "неперспективные" занятия, а люди - одни развивают привычки, необходимые для продвижения, а другие нет.
Впрочем, надо еще раз напомнить, что сам по себе рынок вряд ли сможет решить все наши проблемы. Творческое начало, которое делает рынок источником благосостояния для творца, следует также использовать для того, чтобы рынок лучше работал для каждого человека. Люди способны не только к экономическому, но и к политическому творчеству. Папа отмечает, что некоторые из реформ, улучшившие первоначальный капитализм, "частично проводило государство", и проводило политическими средствами. Активным орудием реформ было и, возможно, еще и будет рабочее движение. Затем он говорит о том, что "к этим же реформам относится и свободный процесс самоорганизации общества, в рамках которого появились действенные орудия солидарности, способные поддерживать экономическое развитие, в большей мере считающееся с личностными ценностями" (16).
ПРИГЛАШАЯ ДРУГИХ В КРУГ
Подлинно человеческое творчество не может подчиняться рынку. Рынок, как и природные ресурсы, есть лишь инструмент. Можно изобрести множество вещей, которые сделают его более эффективным инструментом. Но люди никогда не научатся использовать творческий потенциал рынка, пока они не поймут, что люди - не инструмент рынка. Рынок был создан для человека, а не человек для рынка. Это означает, что у рынка есть пределы, что есть пределы у экономики в целом. Как сказал Папа: "Многим человеческим нуждам нет места на рынке" (34). Справиться с этим можно, заставив рынок работать лучше - то есть, раздвигая его пределы.
Цель заключается в том, чтобы помочь "в обретении знаний, чтобы они [люди] могли войти в сферу взаимного обмена, и развивать их способности, чтобы они лучше использовали их" (34). Но есть и такие нужды и такие товары, которые могут найти себе место на рынке, но допускать этого нельзя. В качестве примера, Папа упоминает наркотики и порнографию (36). К этому перечню можно добавить проституцию, торговлю частями человеческого тела, превращение женщин из бедных семей в ходячие инкубаторы для зародышей, и так далее. Папа не натравливает Друг на друга рынок и мораль. Его внимание сосредоточено на действующей личности. Творческое начало, инициативность, предприимчивость, которые заставляют рынок работать, могут помочь направить деятельность рынка на достойные цели, прекрасно сознавая, что его можно направить и на цели недостойные - и что всегда найдется кто-то, кто так и поступит.
Иногда производительность рынка кажется превосходящей всякое разумение, поистине волшебной, но подлинная тайна заключена в человеческом разуме и духе. Папа отмечает, что экономическая система сама по себе "не может отличить", что достойно, а что недостойно человека (36). Если мы слишком зачарованы волшебными свойствами рынка, мы рискуем забыть, что люди способны отречься от ответственности за свой выбор.
Это рынок заставил меня так сделать - выражение, пришедшее на смену "бес попутал". Когда, к примеру, Иоанн-Павел II критикует потребительство развитых стран, он критикует не рынок, он критикует нас. "Экономика, в сущности - только один аспект, одно измерение человеческой деятельности". Потребительство похоже на марксизм в том смысле, что оно подчиняет человека экономическому детерминизму. Причина социального упадка потребительского общества "не столько в экономической системе, сколько в том, что система социо-культурная забыла о нравственности и о религии, ослабела" (39).
Подметаем ли мы улицу, преподаем ли в школе, торгуем акциями или продаем программное обеспечение, бизнес, за который мы несем ответственность, является лишь малой частью целого. В то же время мы сами не целиком определяемся тем делом, которым занимаемся. Каждый из нас, прежде всего, это активная личность, способная принимать решения и нести за них ответственность. Для деловых людей, говорит Папа, "самый выбор - куда вложить деньги, в ту область промышленности или в эту - это выбор нравственный и культурный" (36). "Логика бизнеса" не является единственной логикой, которая определяет наше решение. В стратегическом отношении может оказаться так, что решимость поступать нравственно будет выгодной для бизнеса; мы видели уже, что Иоанн-Павел II отмечал, как страдает бизнес, если прибыли противопоставляют людям.
Многие деловые люди ответят на это циничным выражением лорда Кейнса: "В стратегическом отношении мы все покойники". Таким людям Иоанн-Павел II предлагает еще одну причину поступать справедливо. Согласуя свои решения с нравственностью, пишет он, человек руководствуется "добротой и доверием к Промыслу, которые свидетельствуют о человеческих достоинствах сделавшего выбор" (36). Добродетели, необходимые для бизнеса, включая "смелость в принятии трудных и болезненных решений", являются добродетелями, только если люди принимают на себя ответственность за сделанные решения. Идея заключается в том, что вряд ли можно сказать, что обычно у нас нет выбора; люди, которые утверждают, что у них нет выбора, чаще всего выражают тем самым, что у них нет воображения или отваги.
СМЕЛОСТЬ нужна В ТУМАНЕ
Конечно, мы можем быть более уверены в последствиях одного решения, а не другого. Но смелость тогда и смелость, когда мы не уверены в последствиях. Папа твердо настаивает на том, что в центре проблемы стоит активная личность. Мы не нули, а нравственно свободные индивидуальности. Иоанн-Павел II расправился с социалистическим ярмом и не собирается взваливать на себя ярмо капиталистической трусости. Подчинение личной ответственности законам рынка может быть таким же отречением от свободы, как подчинение мифу о коллективной собственности на средства производства. Социалистическое пресмыкательство перед экономическим детерминизмом мало чем отличается от капиталистического, - разве что у последнего меньше извинений.
В заключении Rerum Novarum Папа Лев XIII провозгласил: "Пусть каждый возьмется задело, выпадающее на его долю, немедленно и в согласии с прочими, ибо зло уже велико, а из-за промедления может стать таким, что его и не излечишь". Так же и Иоанн-Павел II, приближаясь к заключению Centesimus, просит каждому позаботиться о том деле, которое он считает своим. На протяжении всей христианской истории у людей были различные призвания и служения. Папа упоминает о первых христианах, которые раздавали свое имущество бедным, о тех, кто на протяжении столетий осуществлял свое религиозное призвание, трудясь " для нуждающихся и отверженных в убеждении, что слова Христовы: «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф 25,40) должны стать не благим пожеланием, но конкретным жизненным делом" (57).
Centesimus исходит из убеждения, что каждая активная личность, вне зависимости от призвания, имеет конкретную цель в жизни. На Страшном суде меньше внимания будет уделено тому, что сделали люди, нежели тому, как они это делали. Христиане надеются прожить так, чтобы услышать слова Спасителя: "Хорошо, добрый и верный раб!" (Мф 25, 22). Именно от этой идеи о конкретности жизненной пели мы можем обратиться к размышлениям Иоанна-Павла II о том нравственном вызове свободной экономике, который предлагает "потенциал бедности".