| |< в начало | << назад | к содержанию | вперед >> | в конец >| | |||
 |
|||||||
Интерлюдия
ГЛАВА ПЯТАЯ
Различая знамения времен
"Вечером вы говорите: «будет ведро, потому что небо красно»;
и поутру: «сегодня ненастье, потому что небо багрово». Лицемеры!
различать лице неба вы умеете; а знамений времен не можете?"
Мф1б,2-3
Со времени II Ватиканского Собора католики часто обращаются к теме "различения знамений времен". В сочинениях и устных выступлений нынешнего Папы эта тема тоже занимает важное место. Иоанн-Павел II очень внимателен к истории, но его ни в коем случае нельзя назвать "историцистом". Это значит, что он подчеркивает свое неверие в то, что все социальные и культурные явления детерминированы безличными историческими силами. Не разделяет он и мнения, что не существует переживаний, правил и истин, выходящих за пределы конкретных исторических обстоятельств. Он подчеркивает, что путь истории - это и путь Церкви; более того, история есть путь Бога, Который в Богочеловеке Иисусе Христе стал участником истории. Понимание истории зависит от нашей чуткости к тому таинственному соединению божественной благодати и человеческой свободы, которое и зовется Промыслом.
Говорить о "различении знамений времен" очень любили "политические пилигримы" последних десятилетий, которые последовали за красными знаменами социализма, заявляя, что делают это, потому что нашли в революционных символах знамения будущего человечества. Но мы живем, как заметил Папа, "в те дни, когда все больше обесцениваются идеологии" (5). Он постоянно напоминает об опасности заменить ложно направленный энтузиазм прошлых лет новым чрезмерным энтузиазмом в различении знамений времен.
Мы, однако, должны не только помнить об опасности чрезмерного энтузиазма, но и пытаться прочесть знамения времен, - иного выхода просто нет. То, что мы вычитаем из этих знамений, должно восприниматься трезво, осмотрительно, а часто и просто лишь как один из возможных вариантов. В последней главе мы увидим, как Папа пытается быть предельно осторожным, характеризуя сферу, в которой Церковь имеет право на авторитетные суждения. Вероучительный авторитет иерархии не следует разменивать на сиюминутные размышления. Различение знамений времен требует тщательного соединения доверия и скептицизма. Мы должны верить в то, что Бог действительно действует в истории, но мы должны скептически относиться к слишком заносчивым притязаниям на точное раскрытие того, как именно Он действует.
Папа Иоанн-Павел II, безусловно, обнаруживает в своих работах обостренное чувство доверия к истории. Как мы видели, он высказывает это доверие в связи со скорым началом третьего тысячелетия. Немецкий историк девятнадцатого века Леопольд фон Ранке писал, что Бог в равной мере близок к каждому мгновению истории. Это, несомненно, так. Но дело, возможно, в том, что не каждое мгновение истории одинаково близко к Богу. Иначе говоря, бывают эпохи, когда встреча божественной благодати и человеческой свободы делает более вероятным и ясным раскрытие провиденциального замысла. Папа приглашает нас подумать, не является ли такой эпохой наше собственное время.
ПО НАРАСТАЮЩЕЙ
Как следствие, развитие социального учения Церкви идет с нарастающей скоростью. Это видно и по тому, как Папа цитирует своих предшественников. В примечаниях к Centesimus содержится 143 цитаты из выступлений Пап. Сорок пять принадлежат Льву XIII, которому посвящена вся энциклика. Из оставшихся 98 цитат, самого себя Иоанн-Павел цитирует б 1 раз. Шесть понтификов от Льва XIII и до нынешнего Папы (не считая Иоанна-Павла I, который умер через месяц после избрания) - а это 75 лет - представлены всего 37 цитатами.
Три энциклики, которые за последние тридцать лет являлись определяющими для католического социального учения - Mater et Magistra и Расет in Terris Иоанна XXIII, а также Populorum Progressio Павла VI - цитируются всего лишь семь раз. Папа, как он сам говорит, "оглядывается вокруг себя", пытаясь понять "новые явления". То, что он столь властно привносит свою позицию в традицию, говорит, видимо, и о том, что позиция Иоанна-Павла отличается от позиции его предшественников, и о том, что изменения в мире происходят все быстрее. Близкие к Ватикану наблюдатели полагают, что Папа ощущает быстротечность времени не только потому, что приближается конец тысячелетия, но и потому, что его понтификат длится уже тринадцатый год, а это не может не будить мыслей о человеческой смертности.
Папа явно хочет передать людям свое ощущение неотложной необходимости хотя бы в конце этого столетия ужасов усвоить уроки, преподанные нам чудовищными ошибками человечества. Евреи (и не они одни), для которых невыразимый ужас Холокауста30 стал частью внутреннего мира, требуют: "Это не должно повториться!" Иоанн-Павел II особо останавливается на том, что происходит, когда "человеческую свободу не подчиняют истине, а значит - долгу уважать чужие права". "Здесь мы особо вспоминаем, - пишет он, - еврейский народ, чья страшная судьба стала символом заблуждений, в которые может впасть человек, когда он восстает против Бога" (17).
Бог милостив, все эти ужасы миновали, но мы не можем просто облегченно вздохнуть и вычеркнуть происшедшее из памяти. Нравственно необходимо попытаться понять, почему эти ужасы стали возможны. Эти события важны для всего замысла о человеке. Они не есть просто факты, происшедшие где-то там, на безбрежных просторах истории. Вникая в знамения времен, мы вникаем в самих себя. Как вновь и вновь призывает нас Александр Солженицын, мы должны обнаружить в своих сердцах границу между добром и злом. "Это не должно повториться!" - следовательно, необходима память и покаяние. Будущее тогда плодотворно, когда оно вырастает из искреннего раскаяния, признания в грехах, прощения и из исправления жизни. Как пишет Папа: "Самое главное совершается в сердце человека" (51).
Третий рейх, который претендовал быть Тысячелетним рейхом, просуществовал двенадцать лет. За последние четыре года этого существования зверство и кровопролитие охватили его настолько, что, с учетом всех жертв Второй мировой войны, погибло пятьдесят миллионов жизней. Кошмар нашего века проявляется в том, что мы ведем статистику массовых убийств, что мы оперируем приблизительными оценками, с легкостью записывая миллион или десять миллионов в ту или другую сторону. Коммунистический ужас длился более семидесяти лет, и в некоторых, огромных частях света, прежде всего в Китае, он еще далеко не минул. Коммунизм несет ответственность - через войны, голод, репрессии, вдохновленные идеологией массовые убийства - по крайней мере за сто миллионов смертей в нашем веке. Некоторые ученые говорят о 60 миллионах, некоторые о 150. Какая свобода выбора! В наш век, который считает себя самым просвещенным в истории человечества, мы даже не можем точно сложить смертоубийственные цифры. Но одно, впрочем, ясно: зверства, совершенные во имя коммунизма, являются самым кровавым преступлением против человечества за всю историю.
Понятно, почему Папа настаивает на том, чтобы мы помнили, чтобы мы пытались понять, что произошло, почему произошло, как можно предотвратить повторение подобного. Память о коммунизме особенно горька и жгуча у народов Восточной и Центральной Европы. Папа пишет о том, что за годы коммунистической диктатуры, "много накопилось ненависти и злобы". Жажда отомстить, свести счеты может привести к тому, что "после распада диктатуры они вспыхнут вновь". С почти умоляющей интонацией Иоанн-Павел II пишет: "Пожелаем же, чтобы ненависть и насилие не восторжествовали в сердца... и чтобы возрастал во всех дух мира и прощения" (27).
Люди, живущие в демократических странах, с трудом могут представить себе те страсти и то озлобление, которые соединены со стремлением к демократии в бывших коммунистических странах. Мы и сами были разделены, начиная с 1917 года, были разделены и во время холодной войны. Многие интеллектуалы Запада, слишком многие из церковных руководителей играли роль апологетов коммунистической диктатуры, и не имеет значения, из каких соображений они так поступали. Некоторые просто приуменьшали размах репрессий. Другие более смело и нагло требовали, чтобы Запад признал "позитивные достижения" коммунизма. А были и такие, кто заявлял, что "историческая правда" на стороне "освободительной борьбы" марксизма-ленинизма, что демократии Запада обречены, поскольку сопротивляются ему.
АНТИ-АНТИКОММУНИСТЫ
Больно вспоминать, насколько распространено и респектабельно было приуменьшение ужасов коммунизма. Большинство интеллектуалов отказывалось называть себя антикоммунистами даже тогда, когда свидетельства о терроре полились многочисленным и неопровержимым потоком. Считалось, что каждый приличный человек должен быть антифашистом, - и совершенно справедливо. Но те, кто называл себя антикоммунистами, удостаивались позорных кличек: "правые", "идеологи", "бойцы холодной войны". Даже сейчас, когда все должны бы уже давно все понимать про коммунизм, в некоторых кругах всякое обсуждение его недостатков, хотя бы такое, как в этой книге, расценивается как "антикоммунистические выпады", которые по определению невозможны в респектабельном обществе.
Предубеждение к антикоммунизму глубоко укоренилось в западной культуре, но по иронии судьбы распространено оно и далеко за пределами Запада. После провала путча в августе 1991 года Михаила Горбачева громко критиковали за то, что он оставил у власти деятелей старого режима. Горбачев же пытался отстоять свою коммунистическую веру и указал советским парламентариям на опасность "волны антикоммунистической истерии". Одна депутатка отозвалась: "Михаил Сергеевич, я идеологический работник, учитель, и не говорите мне про антисоветскую истерию. Я знаю, что антикоммунизм всегда есть реакция на коммунизм, как антифашизм есть реакция на фашизм... КПСС как организация была основана на незаконных принципах, это была партия разграбления государства"31 . Так почему, спросила она, надо говорить об "истерии"? В России, как и в Америке, не обвиняют же людей в антифашистской истерии.
Дело, конечно, не в том, что на Западе очень уж многие люди симпатизировали коммунизму; но вот считаться антикоммунистами было очень уж неуютно. Антифашистом можно было быть безоговорочно, а вот антикоммунистом - лишь с очень большими оговорками. Так оно есть и по сей день. Конечно, разница между коммунизмом и фашизмом большая: после Второй мировой войны нацизм стал мертвым злом, а коммунизм - зло настоящего. Во время холодной войны коммунизм был реальной опасностью, в то время как фашизм был бесповоротно развенчан историей.
На протяжении холодной войны предпринимались систематические и успешные попытки представить антикоммунизм как нечто вульгарное и пошлое. Эксцессы, связанные с именем сенатора Джозефа Маккарти, дали повод отождествлять всякий антикоммунизм с "маккартизмом". Более того, во время Великой депрессии 1930-х годов многие "старые левые" по понятным причинам разочаровались и в демократии, и в капитализме. Они отчаянно жаждали альтернативы, которая бы могла не только объяснить, почему демократия потерпела поражение, но и указать "научный" путь к миру прочной справедливости. Даже столь умеренный мыслитель как Джон Беннет (Нью-Йоркская семинария "Юнион") больше был озабочен противостоянием антикоммунизму, нежели коммунизму. В предисловии к своей книге "Христианство и коммунизм в современном мире" Беннет разоблачал антикоммунистические "мифы", заявлял, что коммунизм в основном видоизменился в национальную идеологию и что верный ответ марксизму заключается в "диалоге", в ходе которого западные люди научились бы понимать, что такое социальная справедливость. Он осуждал "священную войну против коммунизма":
"Когда мы видим, как коммунизм вдохновляет или поддерживает революционные движения в Азии, Африке или Латинской Америке, мы не должны, как прежде, пугаться коммунистов и не должны противопоставлять им американский контрреволюционный натиск... В некоторых из этих ситуаций может победить революционный коммунизм кубинского типа, и, возможно, для них это окажется наилучшей из всех реальных альтернатив... Мир всегда был и будет неспокойным местом, насколько мы можем это предвидеть, и в самих Соединенных Штатах есть ситуации, которые можно разрешить лишь через радикальные изменения, ведь никаких вразумительных программ, которые бы могли помочь, пока не существует: это проблемы наших городов, проблемы наших чернокожих сограждан"32 .
В спорах о коммунизме довод о том, что у Запада есть собственные нерешенные проблемы, пользовался чрезвычайной популярностью. Каков бы ни был коммунизм, у нас-де нет морального права бросать в него камни. Коммунисты могут строить тоталитарное государство, запрещать религию, посылать миллионы людей в лагеря и на смерть, но помните, что в Америке многие люди ложатся спать голодными, что у нас травят негров, что в тысячах домов еще и водопровода нет. Так создавалась иллюзия "морального равенства" двух "несправедливых систем", и это срабатывало: в приличном обществе (в том числе среди многих американских церковных лидеров) становилось неприличным обнаруживать антикоммунистические взгляды. Во время долгой ночи холодной войны христиане, попавшие под иго коммунизма, умоляли Церкви Запада обратить на них внимание, помочь им, но откликов было мало. Считалось, что христиане, которые жалуются на коммунистов, представляют маргинальные, националистические, консервативные группы; разговоры о "коммунистическом пленении" считались и пошлыми, и слишком агрессивными.
КТО КАК ВИНОВАТ
Частично извинить, если не оправдать людей, приуменьшавших зло коммунизма, можно тем, что многие из них питались страхом и ожиданиями. Боялись того, что враждебность к коммунизму увеличивает вероятность атомной войны. С этой точки зрения ничто, абсолютно ничто не может быть важнее физического выживания - выживания их собственного и, по некоторым концепциям, выживания планеты Земля. На английском такое умонастроение называли survivalism. Ожидали же того, что коммунизм пришел надолго, и лучше быть с ним в мире. Это называли мирным сосуществованием. Другие же чаяли некоей грядущей "конвергенции" между тиранией и свободой.
Честным людям на Западе еще предстоит непростая работа: осмыслить свое место в мире, где коммунизм совершил столько ужасающих преступлений. Но сделать это легко по сравнению с той "нравственной перестройкой", к которой призывает Папа Иоанн-Павел II посткоммунистическую Европу. Один лидер демократического движения в Румынии, глубоко верующий христианин, выразил проблему следующими словами: "Речь не идет ни о прощении, ни о возмездии. Возмездие привело бы к национальному самоубийству, к гражданской войне, бесконечной, потому что преступления тоже были бесконечными. Как определить вину, когда почти все были виноваты? А как простить, когда те, кто облечен правом прощать, сами были преступниками?" Он говорил, разумеется, о пресловутом сотрудничестве православной иерархии с диктатурой Николае Чаушеску.
Папа, выражая надежду на "нравственную перестройку", прежде всего думает именно о парадоксе памятования и прощения. Ситуация чем-то схожа с четвертым веком, когда Церковь решала вопрос, как быть с предателями и отступниками среди клира и епископов. В гонение Диоклетиана христианам запретили даже хранить дома Библию, и предатели - traditores - выдавали преследователям Священное Писание. Когда гонение миновало, многие отказались признавать действительность таинств, совершаемых бывшими предателями и теми, кого они посвятили (такие ригористы получили название "донатисты"). Святой Августин, защищавший позицию, признанную верной, заявил, что недостоинство священнослужителя не влияет на действенность таинств, поскольку подлинным совершителем таинств является Христос. В большинстве стран Центральной и Восточной Европы сегодня приходится вновь обсуждать этот вопрос, вновь повторять эту аргументацию.
В большинстве коммунистических стран Католическая Церковь не была столь серьезно скомпрометирована, как Православная. Более того, католические епископы, духовенство и миряне часто проявляли настоящий героизм, свидетельствуя о вере во время гонений. В Centesimus Папа призывает помнить об этом героизме. Но это совершенно не обязательно означает, что Католичество нравственно выше Православия. Когда замерзшие могилы гулага раскроются, из них выйдут тысячи православных святых, которые будут вечно воспевать закланного Агнца (Откровение 13). Но все же опыт отношений между Церковью и государством у Православия и Католичества очень различен. То, что презрительно называют православным цезаропапизмом, восходит ко временам древней Византии: возникшая еще тогда модель оправдывала подчинение всякому императору, даже если речь шла об Иосифе Сталине. Более того, католики, жившие в коммунистических странах, вдохновлялись и памятью о том, что Папа - их символический и иерархический глава - пребывает в свободном мире. (Западные интеллектуалы могут себе позволить говорить о "свободном мире" иронически. Те, кто жил и умер при коммунизме, такого себе не позволяли).
Патриарх Алексий II имеет дело с теми же проблемами, что и Папа Иоанн-Павел. Не так давно он отметил, что падение коммунизма означает, что "перевернулась новая страница истории". Но если страница перевернута, встает проблема памяти и прощения. "Ныне совершается суд истории. Каждый из нас может предъявить счет недавно находившимся у власти партии и правительству за беспрецедентные страдания, которые были уделом нас или наших соседей на протяжении последних 73 лет. Но пусть этот суд не будет поводом к тому, чтобы в наших сердцах пустили корни сатанинские семена озлобленности и горечи".
Патриарх Алексий признает всеобщий характер, который носили при коммунизме страдания людей и надругательство над нравственностью, но он говорит о том, что опыт Церкви был поистине уникальным:
"Конечно, репрессии затронули все социальные слои: крестьян, интеллигенцию, ученых, работников культуры, военнослужащих; но режим не собирался уничтожать их целиком. А вот политика по отношению к Церкви была направлена на тотальное уничтожение миллионов верующих, погибло почти все православное духовенство... Милостью Божией и Его благодатью Русская Церковь выжила, сохранила чистой свою веру, привлекла к себе миллионы членов среди новых поколений, и теперь эти люди составляют ее паству и духовенство. В то же время мы со смирением признаем, что не все служители Церкви в равной степени были верны своему призванию в эти годы испытаний. Наш Господь и Праведный Судия да воздаст каждому по делам его. Мы должны очистить и обновить нашу Церковь, совершая это соборно, в соответствии с канонами, так, чтобы каждый человек нес сознательную ответственность перед Богом и народом Божиим"33
Коммунисты десятилетиями ставили "надежных" священников и епископов на ключевые церковные должности; многие из них прямо контролировались КГБ. Священники, которые отваживались восстать против такого порядка - например, отец Глеб Якунин - подвергались наказаниям; церковные иерархи, повинуясь указаниям партии, изолировали их от верующих. Политически надежным считалось духовенство, которое участвовало в программах Всемирного совета церквей, например в диалогах христиан с марксистами, в движении "борцов за мир". Теперь оказывается, что именно это духовенство, как бы нравственно скомпрометировано оно ни было, обладает хоть каким-то опытом открытости западной демократии, экуменическому взаимодействию с католиками и протестантами. Исторически русское православие очень мало было знакомо и с демократией, и с экуменизмом, и мало им симпатизировало. Вот и выходит, что запутанные отношения между прощением и памятью о совершенном зле становятся еще запутаннее, если понять, что священники и епископы, которые наиболее рабски служили коммунистам, могут принять на себя наибольшую пастырскую ответственность в пост-коммунистическом обществе.
Самому Патриарху Алексию в годовщину его избрания корреспондент "Известий" напомнил о том, что его имя фигурирует в секретных архивах КГБ в числе наиболее сговорчивых высших иерархов. Он ответил с чистосердечием, которое граничило с покаянием:
"Защищая что-то, было необходимо что-то отдавать. Все эти годы советской власти неужели были какие-то организации, какие-то люди из тех, кто был ответственен не только за себя, но и за тысячи чужих судеб, кто не был вынужден поступать именно так? Впрочем, я прошу тех людей, которым компромиссы, молчание, вынужденная пассивность или выражения лояльности, допущенные церковными лидерами в те годы, причиняли боль, перед такими людьми, а не только перед Богом, я прошу прощения, понимания и молитв"34 .
ЧТО КАСАЕТСЯ КАТОЛИКОВ...
Положение католиков было совсем иным. В некоторых странах, и особенно драматически в Польше, Католическая Церковь была тем, чем, по словам Папы, она должна быть везде: "знаком и стражем свободы". С точки зрения почти всех восточноевропейцев, то, что в 1978 году Папой был избран человек именно близкий им, не являлось случайностью. Обладают ли хотя бы малой верой или интуицией люди, которые не умеют читать знамения времен, обнаруживая таинственное присутствие Промысла, некую его цель в избрании именно такого понтифика? И все же в некоторых странах, в том числе, возможно, даже в Польше, тоже были traditores. He все епископы и священники устояли перед соблазном; некоторые самоустранились, некоторые активно сотрудничали с коммунистами. Есть масса способов уделить кесарю крошечное зернышко ладана. Мы не жили при такой власти, не испытывали подобных искушений, так что не нам судить таких людей. Но реальность далека от идеала, и именно это делает призыв Папы к нравственному обновлению столь насущным.
Донатистская точка зрения на эту реальность не просто является прямой ересью, но еще и ведет исключительно ко взрыву накопленной злобы и мстительности, который Папа и пытается предотвратить. Нравственно "чистая" Церковь не может изолировать себя от людей скомпрометированных. "Все учительное достояние Церкви, - пишет Папа, - ориентируется на конкретного, реального человека, с его греховностью и праведностью" (53). (Нетрудно заметить сходство этих слов с характеристикой, которую дал человеку Мартин Лютер: simul iustus et peccator - "одновременно праведный и греховный").
Если мы отказываемся от донатистской реакции, то что нам остается? Может быть, коллективная амнезия? "Простить и забыть" - то есть, все должны забыть, что есть нечто, нуждающееся в прощении. Но общество, которое намеренно забывает о различии между добром и злом, есть общество, лишенное нравственности. Эта энциклика особенно серьезно говорит о том, что мы должны помнить. Кроме того, этот преемник апостола Петра "предлагает вспомнить" учение Христа о прощении и о грядущем суде, которым освобождает нас от рабства прошлому. Мрак коммунизма исходил прежде всего из отрицания истины. Лишь встав лицом к лицу с истиной о самих себе и о нашем прошлом, можем мы познать истину, которая сделает нас свободными (Ио 8). Другими словами, искупить урон, причиненный коммунизмом, нельзя через забвение, которое было одной из черт коммунизма. Не поможет ни коллективная амнезия, ни безразличие к нравственной правде. Не поможет донатистское сектантство и возмездие. Помочь может лишь искреннее раскаяние и прощение, вдохновляемые Божией любовью к человечеству, одновременно и праведному, и греховному.
Во время своего визита в Польшу после введения военного положения в декабре 1981 года Папа Иоанн-Павел говорил о том, что надо стоять рядом с людьми, которые "окружают подножие Креста Христова". Тимоти Гэртон Эш, который, видимо, лучше, чем кто-либо на Западе изучил события, приведшие к 1989 году, прокомментировал эти слова так: "Освещение этого визита западными журналистами показало, что невозможно просто перевести на язык современной информации то, что хотел сказать Папа. Невозможно потому, что Папа говорил с поляками, пользуясь разнообразнейшим набором символов и аллюзий - историческими, литературными, философскими, мариологическими - каждый из которых нуждается в целой странице комментариев. Невозможно потому, что многое зависит от того театрального качества, которое Джон Гилгуд как-то назвал «совершенством». Невозможно потому, что поэзия практически непереводима"35 .
Эш, впрочем, пытается как-то выразить атмосферу, царившую во время визита Папы, выразить дух, пронизывавший его речи и поведение:
"Он говорит о победе. Вы потерпели политическое поражение, говорит он полякам, но вы призваны одержать моральную победу. Отчасти это внутренняя, духовная победа: «Человек призван побеждать себя», это победа мученичества, победа креста. «Святые и блаженные, - провозгласил Папа в Кракове, - показывают нам путь к победе, одержанной Богом в человеческой истории"» Однако и вся нация, подобно отдельному человеку, призвана к моральной победе. Но одним терпеливым страданием в вере этой победы не достичь. Нет, она требует «жизни по истине». «Это означает, - пояснил Папа в Ясной Гуре, - что я должен сделать усилие, чтобы быть человеком с совестью… Я называю добро и зло по имени... Это означает любовь к ближнему; это означает первоосновное единство человеческих существ…»" Папа походя освободил слово «обновление» (odnowa) из плена у коммунистического лексикона, он проповедовал необходимость «нравственного и социального обновления». Народ, как и в августе 1980 года, должен свидетельствовать об истине, «тогда свидетельство это изумило целый мир: польский рабочий стоял за себя с Евангелием в руке и молитвой на устах». Так и сегодня поляки должны с готовностью подняться на защиту основных прав человека и гражданина"36
НЕ БОЙТЕСЬ
Папа Иоанн-Павел II с самого начала своего понтификата призывал людей, живших под игом коммунизма, не к выживанию, не к сосуществованию, а к победе. Девизом своего епископского герба он избрал латинское Totus tuus ("Весь Твой"), выражающее его почитание Пресвятой Девы, но этим девизом могли бы стать и слова, с которыми Иисус обратился к ученикам во время бури на Галилейском море: Nolite timere - "Не бойтесь". 22 октября 1978 года, во время интронизации как Епископа Рима он произнес проповедь, в которой трижды повторил: "Не бойтесь!" французский журналист Андре Фроссар так прокомментировал это:
"Октябрьским днем он впервые появился на ступенях собора Святого Петра, и огромное распятие несли перед ним словно двуручный меч; его первые слова [на итальянском]: Non abbiate paura! («He бойтесь!») разнеслись по площади, и тогда и там каждый понял, что нечто произошло на небесах: после человека доброй воли, который открыл Собор, после глубоко духовного человека, который закрыл его, после паузы мимолетной и кроткой, словно взлет голубя, Бог посылает свидетеля"37
В Centesimus Иоанн-Павел II оглядывается на события 1989 года, которые стали возможны благодаря и его участию, и просит извлечь уроки из этих событий. Он настаивает на том, что если мы хотим понять суть происшедшего кошмара, мы должны понять идеи, которые породили этот кошмар. Яд был в самом ядре социалистической идеи. Он пишет" "Папа Лев предвидел отрицательные последствия - ив политике, и в экономике, и в социальной сфере - того общественного устройства, к которому стремился «социализм», хотя в то время это учение было только одной из социальных теорий, а не организованным движением". (12). Рабочий класс был действительно в угнетенном положении, но Иоанн-Павел отмечает, что Папа Лев понял: "простое и радикальное решение", предлагаемое социализмом, суть лекарство, которое "хуже болезни" (12). По мнению этого Папы, история выявила принципиальную правоту того анализа, благодаря которому Лев XIII выявил порочность социалистической идеи.
Философия социализма реализовалась в практике "реального социализма". Подчеркивания дар предвидения, обнаруженный Львом XIII, Папа ясно дает понять, что "реальный социализм" есть не искажение социалистической идеи, а ее осуществление. Если энциклика Centesimus права, то от социалистической идеи ничего не остается, даже если ее пытаются представить как абстрактный "идеал". Такой вывод наталкивается на серьезное и вполне понятное сопротивление. Многие люди, к примеру, скажут, что в своей энциклике Папа порекомендовал Западу - больше социализма, бывшим коммунистическим странам - больше капитализма. Но текст энциклики не дает оснований для такого вывода. Вся ее логика делает подобное толкование неприемлемым.
Папа, действительно, призывает Запад к некоторым вещам: например, к солидарности и системе поддержки нуждающихся, или к укреплению общественной роли нравственности и религии, к углублению помощи беднякам. Однако он нигде не говорит и не подразумевает при этом, что западные проблемы можно лечить социализмом хотя бы в умереннейших дозах. Напротив: он с максимальной ясностью говорит о том, что социализм неисправимо, принципиально неверен. Он вслед за Львом XIII осуждает идею о том, что в основу справедливости следует положить "зависть бедняков", что следует насильственно перераспределять богатства, забирая их у богачей, чтобы сделать их, хотя бы в принципе, "общей" собственностью. Если бы намерения социалистов осуществились, писал Лев XIII, "рабочие пострадали бы первыми". И, добавил он резонно, социалистические лозунги "несправедливы - ведь, следуя им, пришлось бы ограбить законных владельцев, ввести государство туда, где ему не место, и совершенно расстроить общественную жизнь". А чтобы все поняли, зачем он так подробно цитирует Льва XIII, Иоанн-Павел добавляет, что "нельзя сказать лучше о тех бедствиях, к которым ведет" реальный социализм (12).
Некоторые до невозможности упрямые люди будут, конечно, требовать именно социалистического "решения" проблем. Социализм - имя их мечты. Это химера, бесконечно неопределенная и неуловимая фантазия. Всякий социализм, который оказывается именно таким, каким его описывают Лев XIII и Иоанн-Павел II, они молниеносно клеймят как искажение "подлинного социализма". Пусть эти теоретики предаются своим изношенным и пожухшим мечтам. Centesimus показывает, что, по крайней мере, католическое социальное учение должно двигаться дальше, и приглашает нас присоединиться к этому движению.
СДЕЛАТЬ ДЕМОКРАТИЮ БОЛЕЕ ДЕМОКРАТИЧНОЙ
Главная проблема современности в том, как заставить то, что Иоанн-Павел II называет "новым капитализмом", "экономикой бизнеса" или, чаще всего, "свободной экономикой", работать лучше, особенно с точки зрения бедняков и изгоев общества. Другими словами, мы должны сделать демократический капитализм более демократическим, по-настоящему демократическим. Чтобы такую проблему решить, требуется прожить несколько веков. Мы вряд ли можем как-то помочь людям, которые упорно твердят, что более демократический капитализм есть подлинно демократический социализм, - видимо, нужно просто дать им время. Их приверженность к термину "демократический социализм" выдает явную приверженность к внутренне противоречивым понятиям, желание крутиться в пределах того спора, который Centesimus оставила позади.
Чтобы помочь нам понять, какую же принципиальную ошибку мы допустили в прошлом и как предотвратить ее в будущем, Иоанн-Павел подчеркивает, что "основное заблуждение социализма следует искать в области антропологии". Главной антропологической ошибкой является редукционизм. Личность редуцируют, сводят к элементу в социальном организме. Критикуя индивидуализм, Папа высоко ставит индивид как нравственно активное лицо. При этом он разоблачает вторую антропологическую ошибку социализма, который утверждает, что "блага [личности]... можно достичь, совершенно не считаясь со свободным выбором человека". Мы вновь вспоминаем идею Папы о "субъективности общества". Когда личность перестает быть субъектом и становится объектом безличного социального планирования, она лишается своей свободы и, следовательно, своего человеческого достоинства (13).
Личность, лишенная свободы, не может делать то, к чему призвана, не может насладиться результатами этого труда. "Если у человека нет ничего «своего» и он не может заработать на жизнь, проявив свою инициативу, он зависит от социальной машины и от тех, кто ею управляет" (13). Здесь важно отметить два момента. В Соединенных Штатах недавно прошла дискуссия о проблеме зависимости человека от системы социального обеспечения. Политики хотели помочь бедным, а создали извращенную систему, которая поощряла их оставаться бедными. Как мы увидим, Папа размышляет о системе поддержки нуждающихся и о том, что он считает издержками этой системы, и при этом показывает нам новые, более перспективные направления, где мы можем найти возможность помочь тем, кто оказался за бортом свободной экономики.
Второй момент заключается в словах: "тех, кто ею управляет". И здесь, и в других ситуациях Папа стремится персонифицировать силы, причастные к власти и ответственности. Как мы видели, социалистическая теория и стиль речи активно обезличивают реальность. Говорят, что "общество" делает то-то и то-то или что политика делается путем "коллективного" принятия решений. Иоанн-Павел II постоянно призывает нас вернуться к тому факту, что реальные люди, у которых есть имена, интересы и цели принимают решения и контролируют рычаги власти. Любые социальные программы - в том числе в нашем обществе - имеют тенденцию прятать эту реальность за анонимной наклейкой: Общество .
Папа критикует установки, которые, помимо прочих отрицательных эффектов, нравственно развращают работников социальных учреждений. Многие - может быть, большинство - американцев считают, что термин "социальный служащий" означает скорее бюрократа, чем помощника страждущих, и это производит обескураживающее впечатление. Такая оценка служащих системы социального обеспечения вызвана не только атаками консерваторов на государство, создавшее ее. Скорее, опыт людей, имевших дело с этой системой, заставил их заподозрить, что работает эта система по меньшей мере столько же ради тех, кто помогает нуждающимся, сколько ради самих нуждающихся. Еще более обескураживает нас подозрение, что подобные программы подпитывают и углубляют проблемы, которые они призваны решать. И на Западе необходимо анализировать политические последствия субъективности общества, учитывать, что "общественная роль человека" осуществляется главным образом в "промежуточных сообществах", которые независимы от государства (13).
Однако главный порок системы реального социализма лежит гораздо глубже. Это атеизм (13). На протяжении десятилетий многие мыслители считали, что атеизм есть случайный элемент социализма и может быть отъединен от него. Социалистический атеизм часто объясняли личной антирелигиозностью Маркса или тем, что социалистический способ восстановления справедливости наталкивался на сопротивление реакционных религий. Папа, однако, утверждает, что атеизм есть неизбежное следствие системы, которая сводит человека к тому, что Маркс назвал "набором общественных отношений", и в которой люди, контролирующие общество, полагают возможным единолично определять направление его развития. "Коллективный субъект" социалистического общества не может потерпеть существования других субъектов, настаивающих на свободе реализации своего "трансцендентного достоинства" (13). Кто провозглашает Христа Господом, тот провозглашает, что государство (или партия, или пролетариат, или революция) - не господин им. Тоталитарный режим не может вытерпеть их проповеди, даже, возможно, самого их существования.
НЕТЕРПИМАЯ ЦЕРКОВЬ
Бенито Муссолини первым сформулировал суть тоталитаризма: "Все в государстве, ничего против государства, ничего вне государства". Именно поэтому реальный социализм враждебен Церкви не случайно, а закономерно. Папа пишет. "Если государство или партия возомнят, что способны привести историю к совершенному благу и поставят себя выше всех ценностей, они не потерпят, чтобы кто-либо утверждал объективные критерии добра и зла, не зависящие от воли властей, ибо тогда можно было бы проверить их действия. Вот почему тоталитаризм пытается уничтожить Церковь или хотя бы подчинить, сделать ее орудием своего идеологического аппарата" (45).
Государство защищает себя от внешней оценки, отождествляя себя с обществом. Сама идея ограничения власти правительства, идея государства-слуги, а не государства-господина общества, подразумевает такую внешнюю оценку. И в нашем собственном обществе религиозные общины являются самыми первыми в числе организаций, которые свидетельствуют о существовании источников высшего суда. Когда мы говорим в присяге Соединенным Штатам, что мы являемся народом "в Боге", мы говорим, что не только государство, но и весь наш социальный порядок подотчетны высшему суду. Университеты, пресса, миллионы других институтов тоже играют важную роль в обеспечении "объективного критерия добра и зла, неподвластного воле властителей общества". Но люди в целом считают, что высший суд представлен - среди легитимных организаций - именно сообществами с религиозными целями.
Папа пишет также, что атеизм, который внутренне присущ социалистической логике, отчасти также "связан и с рационализмом Просвещения, когда человеческую и социальную действительность понимали механистически" (13). Папа не предлагает отказаться от наследия Просвещения или вернуться к эпохе, предшествовавшей восемнадцатому столетию. Многие ученые отмечали, что под словом "Просвещение" скрывается несколько различных явлений. Например, шотландское Просвещение, оказавшее огромное влияние на Отцов Основателей, явно высоко ценило цели "природы и Бога природы". Оно отличалось от того рационалистического, механистического, редукционистского и потому атеистического Просвещения, которое критикует Иоанн-Павел. Более того, те достижения демократической мысли и практики, которые дороги Папе, многим обязаны идеям Просвещения, которые были по-своему преломлены в историческом опыте Англии и Америки. В представлении большинства европейцев (и с точки зрения прежних ватиканских документов) 1789 год во Франции значил много более, нежели 1776 год в Америке. Это привело к довольному прохладному, мягко говоря, отношению к Просвещению и его политическим последствиям.
Проблема Просвещения подводит нас к одному возражению, которое часто выдвигалось против социального учения Католической Церкви. Часто говорят, что Лев XIII некритично перенял учение Просвещения о правах личности, чтобы ослабить влияние наиболее яркой риторики своих противников. Католическое социальное учение активно говорит о правах человека, начиная с Rerum Novarum и далее, в том числе и в такой энциклике, как Populorum Progressio. Утверждают, что это способствовало распространению мании прав человека в обыденном нравственном сознании демократического общества Запада. Как выразился в приступе откровенности политолог Рональд Дворкин: "Права - козыри"38 . Многие, видимо, полагают, что права не только козыри, но и вообще единственные карты в колоде. Общество, которое привыкло обо всех проблемах судить с точки зрения прав человека, сталкивается с той проблемой, что и в прошлом, и в наше время права человека ассоциируются прежде всего с радикальным индивидуализмом. Глядеть на реальность исключительно через призму этих прав означает сводить общество к противостоянию государства и автономной личности, причем у личности есть "привилегии", "притязания" или "права", которые государство должно уважать.
Centesimus иначе глядит на устройство общества. "Субъективность" общества предполагает наличие многих актеров, среди которых государство не является ни единственным, ни самым главным. Папа защищает индивида, но резко критикует индивидуализм. Личность выражает и осуществляет себя через общество, через миллионы связей и союзов, в которых она участвует по своей доброй воле. Главным являются при этом не права личности, но обязанности общества, которое должно не ограничивать свободу, а поверять ее нравственной истиной. Сообщества, в которых осуществляется взаимопомощь людей, в которых хранится историческая память, в которых формируется нравственность, находятся в центре социальной концепции Centesimus. Вновь и вновь энциклика говорит не о правах, а об обществе, достоинстве, ценностях, ответственности, истине и солидарности.
ПРАВО И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
Если я подсчитал верно, то слова "право" и "права" в данной энциклике встречаются 71 раз. Почти в половине случаев употребление этих слов связано с разъяснением учения Льва XIII. Следует признать, что папа Лев XIII говорил о правах слишком уж часто. Есть права рабочих, право частной собственности, права на объединение, право на ограниченный рабочий день, право на справедливое вознаграждение и многие другие права. Папа Иоанн-Павел не отрицает и даже подтверждает те ценности, которые хотел защитить Лев XIII, но обычно он делает это, не упоминая лишний раз о правах. За несколькими исключениями, он обычно вспоминает о правах в более общем смысле: "права человека", "права совести". Тема прав человека неизбежно всплывает, когда Папа возвращается к теме долголетней приверженности Ватикана делу Организации Объединенных Наций и упрочению международных отношений через систему договоров (особенно много ссылок на права в последнем случае).
Папа пользуется правозащитным языком, когда защищает "право на жизнь" нерожденного человека, но даже в этом случае он говорит и о нашем долге перед самыми слабыми среди людей. Другими словами, когда Папа говорит сам от себя, а не обсуждает позицию Льва XIII или международные отношения, он склонен употреблять другую терминологию. Любопытно, что в последней главе энциклики ("Человек, путь Церкви"), в которой Папа суммирует ход своей мысли, он ни разу не говорит о "правах". Таким образом, Centesimus лишь в малой степени оправдывает утверждение, что католическое социальное учение некритично усвоило взгляд Просвещения на права человека. Сегодня в Америке идет дискуссия между мыслителями, которые считают права личности основополагающим критерием правильно устроенного общества, и теми, кого обычно называют "коммунитарианцы"; в этом споре Папа, очевидно, находится на стороне последних. Однако в то же время социальное учение Католической Церкви критикуют не без оснований. Оно не устарело, но оно имеет свою традицию, и следует тщательно изучать смысл и порядок употребления понятия "права", столь характерного для сочинений Льва XIII.
В данной энциклике тема прав человека звучит приглушенно, и не только она одна. В Centesimus - в самой структуре аргументации, в языке - просто отсутствует идея равенства. Часто утверждают, что идея равенства есть самая важная для развития демократического правления концепция. Папа Иоанн-Павел II явно с этим не согласен. В 1793 году французская революция избрала своим лозунгом: "Свобода, равенство и братство!" В этой энциклике свобода описывается как нечто принципиально важное и как нечто, основанное на человеческом устремлении к высшей истине. Энциклика веско говорит о необходимости братства, понятого как нравственная солидарность. Однако о равенстве она умалчивает.
Отсутствие упоминаний о равенстве тем знаменательнее, что энциклика посвящена экономическим проблемам. Западная мысль постоянно сводила проблему экономической справедливости к проблеме равенства. Считалось, что неравенство есть нравственно ущербное состояние, которое должно быть заменено равенством или, по крайней мере, меньшим неравенством. Возле моего письменного стола стоит на полке влиятельнейшая книга о нравственности в экономике с простым названием: "Больше равенства". Католическая Церковь и другие христианские конфессии часто выступали с заявлениями, форма и содержание которых некритически основывались на уверенности, что неравенство означает несправедливость. Папа Иоанн-Павел II призывает нас взглянуть на более классическое понимание справедливости, в котором каждый получает то, что заслужил.
Концепция равенства играла столь важную роль в политической культуре Америки, что мы вряд ли сможем скоро вырваться из-под ее обаяния. В конце концов, уверенность в том, что все люди сотворены равными, выражена в самой Декларации независимости, нашем национальном кредо. Американцы долго вели пустой и обычно весьма беспорядочный спор о том, что важнее: "равенство результата или равенство возможностей". Этот спор, конечно, будет (в других терминах) продолжаться, и, возможно, так и должно быть. Иоанн-Павел II не американец и потому не обязан участвовать в этом споре. Однако можно отметить, что когда Папа защищает экономику соучастия и особенно включение в экономику изгоев общества, его аргументы поддерживают концепцию, которая в Америке называется "равенством возможностей".
В Centesimus равенство понимается как равенство условий и не является нравственно обязательным или хотя бы предпочтительным. Нравственное несовершенство заключается не в том, что у одних людей есть больше, чем у других. Порочность ситуации в том, что слишком многие люди не имеют средств, чтобы жить достойно детей Божиих. Решить эту проблему предлагается не перераспределением богатств от миллионеров к нищим, но через включение нищих в "круг обмена", в котором производятся блага. В таком случае, отсутствие упоминаний о равенстве тесно связано с тем, что Папа настороженно относится к разговору о "правах", и с тем, как он понимает свободную экономику (о чем речь ниже). В одном из рассказов о Шерлоке Холмсе решающей уликой оказывается собака, которая не залаяла. Когда мы пытаемся понять Centesimns, полезно представить себе, что эту собаку зовут "Равенство".
ВОЙНА КЛАССОВ И ПРОСТО ВОЙНЫ
Иоанн-Павел II, читая знамения времен, вскрывает связь между социалистической концепцией классовой борьбы и утверждением доктрины "тотальной войны". Если государство или партия уверены (потому что это "доказано наукой"), что они являются орудием непреодолимой исторической силы, их не остановят "нравственные и юридические соображения или уважение к чужому... достоинству". Папа увязывает эту смертоносную гордыню с концепцией тотальной войны, связанной с "милитаризмом и империализмом тех дней". "Тем самым, - пишет он, - у классовой борьбы в марксистском смысле и у милитаризма - один источник: атеизм и небрежение человеческой личностью, которые ставят принцип силы выше разума и права" (14).
Папа переходит к вопросу о Второй мировой войне и ее последствиям, причем он противостоит "ревизионистским" историкам, которые заявляют, что Запад был не в меньшей - а может быть, и в большей - степени, чем Восток, ответственен за начало холодной войны. Он высказывается однозначно: "Половина континента оказалась во власти коммунистической диктатуры, другая готовилась к защите от этой опасности . Он называет коммунистическую диктатуру империей, причем ясно показывает, что это была именно империя зла. Развернулась, говорит он, "безумная гонка вооружений": ведь мир был охвачен смятением, когда один из противников создал идеологию, "исказившую подлинную философию... [чтобы] теоретически обосновать новую войну" (18).
Столкновение с этой угрозой, необходимость дать ей отпор привели к тому, что "споры и несогласия Третьего мира систематически углублялись и использовались, чтобы навредить врагу" (18). Папа не говорит, что считает и Запад ответственным за холодную войну, особенно за тот ущерб, который был нанесен странам Третьего мира, но можно предположить, что он так думает. Однако Папа уж наверное не считает тоталитаризм и демократию нравственно равными между собой. Он недвусмысленно утверждает, что конфликт начался, когда марксистская теория классовой борьбы породила милитаризм, что агрессором выступила коммунистическая диктатура. Тем не менее, он не является слепым певцом западных добродетелей.
Иоанн-Павел II с поистине польской чувствительностью оценивает смысл Второй мировой войны. На протяжении столетий Польша страдала от угроз и расправ со стороны Германии и России, будучи зажата между ними. Папа не называет эти страны по имени, но нетрудно понять, когда речь заходит именно о них. Автор критикует Запад за то, как была завершена Вторая мировая война. "Война должна была вернуть свободу и восстановить права народов, а завершилась, не достигнув этих целей" (19). "Многие люди уже не могли распоряжаться своей судьбой, они жили в страшных тисках империи, которая старалась уничтожить историческую память и вековые корни их культуры" (18).
Кто должен ответить за это? Конечно, коммунистическая диктатура. Но Папа подчеркивает, что послевоенный порядок был санкционирован Ялтинскими соглашениями (23). Огромную нравственную ответственность взяли на себя те, кто "санкционировал" порабощение народов коммунистической империей. Многие люди в Центральной и Восточной Европе, хотя и были благодарны Западу за его решительное поведение в холодной войне, все же чувствовали себя преданными - особенно, Америкой. Они считают, что Вторая мировая война не должна была закончиться таким образом. Американцы могут возразить, что в Ялте они не давали никаких "санкций" коммунистическому империализму, что вина лежит целиком на Сталине, который нарушил ялтинские соглашения.
Европейцы, ставшие жертвами Ялты, в ответ называют американцев (имеют они в виду, прежде всего, Рузвельта) виновными в наивности. Кажется, что Кароль Войтыла разделяет эту точку зрения. Некоторые обозреватели полагают, что именно это объясняет хотя бы отчасти его явное недоверие к роли Америки в мировой политике, недоверие, которое проявилось в его смелом протесте против действий американцев и их союзников в войне в Персидском заливе (1991 год). Рассуждения о том, что Америка защищает свободу, очень милы, но они не слишком убеждают тех, кто считает именно Америку во многом виновной за то, что его страна более сорока лет страдала под коммунистической тиранией.
Говоря о последствия Второй мировой войны, Святой Отец замечает, что "некоторые страны... старались восстановить на развалинах войны демократическое общество, руководствующееся социальной справедливостью" и на этой основе достигающее успехов. В этом и в других местах энциклики явно прочитывается одобрительное упоминание о стране, которая вплоть до недавних событий была Западной Германией. Другие страны, пытаясь сопротивляться натиску коммунистической угрозы, укрепляли государство через систему "национальной безопасности". "Подчеркивая и увеличивая мощь государства, системы эти хотят оградить свой народ от коммунизма, но серьезно рискуют уничтожить свободу и ценность личности, то есть именно то, ради чего и надо коммунизму противиться". Еще одной альтернативой коммунизму стало "общество благосостояния или потребления", которое столь же материалистично, как марксизм, так же "исключает духовные ценности" и сводит "человека к удовлетворению материальных нужд" (19).
Таковы три ответа коммунистической угрозе. Имеем ли мы дело с теоретическими возможностями, или Папа в каждом случае имеет в виду совершенно конкретные страны? Он об этом молчит. Во всяком случае, вряд ли только американцы должны обижаться. Как говорится, "чует кошка..." Соединенные Штаты - достаточно большая и пестрая страна, в которой намешано довольно, чтобы подтвердить практически любые нападки. К тому же нельзя забывать, что Папа обращается ко Вселенской Церкви, ко всему миру. Было бы слишком заносчиво думать, что он постоянно имеет в виду Америку. Под описание государства, в котором все подчинено системе "национальной безопасности", вполне подходит и Южная Корея 1980-х, и латиноамериканские диктатуры. Тот образ Японии, который сложился в умах людей в последние годы, вполне похож на "общество потребления". Но все это не имеет значения. Насколько обличения Папы находят отголосок в Соединенных Штатах, настолько американцы должны принять их без обиды и попытаться исправить свои пути.
ОРУЖИЕ ИСТИНЫ И ОРУЖИЕ СПРАВЕДЛИВОСТИ
Глава, посвященная 1989 году, звучит взволнованно и трогательно. Папа пишет о том, что "почти всюду к падению... этой империи... привела мирная борьба, использовавшая только оружие истины и оружие справедливости" (23). Можно на это возразить и сказать, что подобный анализ игнорирует важнейшую роль, сыгранную НАТО, другие военные меры, которые сдерживали коммунистическую агрессию и на протяжении многих лет иссушали силы Советского Союза. Но здесь следует отметить, что Папа выше уже говорил о роли оборонительных усилий Запада. Более того, эта глава энциклики сосредоточена на том, что происходило внутри тех стран, которые стали жертвами коммунистического угнетения. Наконец, Иоанн-Павел не только в этой энциклике, но и всегда любит напоминать о возможностях мирного решения конфликтов, хотя он охотно признает, что человечество еще не нашло адекватной замены использованию военной силы. Есть много анализов событий 1989 года, которые заняты исключительно военными, экономическими и геополитическими факторами, поэтому Папа и считает необходимым подчеркнуть, что падение коммунистической империи есть триумф духа - и Духа. Как подчеркнул Тимоти Гэртон Эш, Папа с первых же дней своего понтификата говорил прежде всего о победе моральной.
Конечно, экономический и прочие факторы тоже имели значение. По мнению Иоанна-Павла, экономическая неэффективность социализма - не чисто техническая проблема, которую можно решить, слегка подкорректировав систему. Напротив, экономический крах социализма - "следствие нарушения человеческих прав - на инициативу, на собственность и на свободу в области экономики". Еще важнее то, что социализм отрекался от культурной традиции, создавая "духовную пустоту". "В сердце каждой культуры, - пишет Папа, - то, как отнесется человек к величайшей тайне - к Богу". И далее следует одно из самых ярких и убедительных утверждений всей энциклики: "Разные культуры - это разные способы ответить на вопрос о смысле человеческой жизни" (24).
Папа вновь подчеркивает, что человеческую природу следует уважать. Всякая общественная система, не только социалистическая, которая не уважает человеческую природу - безнравственна и обречена на провал. В понятие человеческой природы Папа включает правильно понятую личную заинтересованность. Человеческие существа несут в себе "язву первородного греха", но действовать, исходя из личной заинтересованности, не грешно, особенно когда эта заинтересованность включает в себя интересы семьи и других людей, за которых человек несет ответственность. Правильно понятую личную заинтересованность не следует осуждать как эгоизм, ни противопоставлять общему благу. "Социальный порядок тем прочнее, чем больше он с этим считается, не противопоставляя интересы личности интересам общества, а стремясь их сочетать" (25).
На основе различения знамений времени, Папа создает то, что он называет "новой, истинной теорией и практикой освобождения". Он понимает, что в прошлом люди, искренне сочувствовавшие угнетенным, прочитывали эти знамения совершенно иначе. Но сегодня каждому должно быть очевидно, что попытка заключить "невозможный компромисс между марксизмом и христианством" (26) является глубокой ошибкой. Люди, которые примут предложенную Папой новую теорию и практику освобождения, должны быть готовы к долгому труду, "чтобы и нравственно, и экономически перестроить ушедшие от коммунизма страны" (27). Надо помогать таким усилиям, и особенно должны оказывать эту помощь те европейские страны, которые несут ответственность за войну и ее последствия. Такая помощь есть "долг справедливости". Судя по контексту энциклики, в данном случае Папа имеет в виду вполне определенную страну - Германию (28).
ПОНТИФИКАТ СВОБОДЫ
Революция 1989 года - изумительное явление, но все же видимый крах коммунизма вряд ли решит все мировые проблемы. "Старые формы тоталитаризма и авторитаризма еще не совсем побеждены, и даже есть опасность, что они снова наберут силу". Кроме того, как и в своей энциклике 1991 года, посвященной проповеди Евангелия в мире (Redemptoris Missio), Папа вновь, не называя ислама, напоминает о его натиске как о важной проблеме. Общества, которые замыкаются в себе, которые пытаются утвердить монистический порядок, удушающий свободу культуры, угрожают миру и развитию всей планеты. "Подлинный прогресс невозможен, если нет уважения к естественному, исконному праву познавать истину и по ней жить" (29).
Свобода стала лейтмотивом всего понтификата Иоанна-Павла II. Тест на свободу является критическим для любого общества и любого проекта мирового порядка. Если в опасности свобода - в опасности все. Более того, источником и гарантом всякой конкретной свободы является свобода религиозная, необходимость человеку быть свободным настолько, чтобы жить в соответствии с высшей истиной. Когда II Ватиканский Собор принял "Декларацию о религиозной свободе", многие сочли это примером того, как церковный авторитаризм наконец-то неохотно подстраивается к современности. Спустя четверть века стало ясно, что Католическая Церковь - самая древняя и большая организация в мире - есть главная защитница человеческой свободы в этом мире.
Такое развитие событий и удивляет, и обнадеживает. Мало кто мог бы его предсказать. История развивалась не по прямой, и развитие это было наполнено явными противоречиями и конфликтами. А теперь стало очевидным, что Дух, Который, по обетованию Христа, наставляет Церковь на всякую правду, привел ее к пониманию того, что истина и свобода не только не враги, но и неразрывно соединены друг с другом. В самых тяжелых обстоятельствах люди, знающие истину, могут откликнуться на призыв: Nolite timere - "Не бойтесь!" Такова истина, открытая Папой в знамениях времени. И именно поэтому Centesimus позволяет предположить, что этот Папа войдет в историю как Папа Человеческой Свободы.