| |< в начало | << назад | к содержанию | вперед >> | в конец >| | |||
 |
|||||||
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Социальное Евангелие
Итак, люди, желающие присоединиться к какой-либо традиции, должны войти с ней в общение на личном уровне. Centesimus как раз и предоставляет прекрасную возможность сделать это. Конечно, в этой энциклике не представлена традиция целиком. Но она дает возможность научиться, если рядом есть опытный учитель, который хорошо знаком с традицией в целом. Вместе с таким учителем вы можете присоединиться к разговору, частью которого является энциклика, вы можете осторожно попробовать понять текст, его аргументацию, задать свои вопросы тексту.
Католики, как это ни странно, может быть, с большим трудом, нежели прочие христиане, находят время сделать это. А может быть, в этом и нет ничего странного. Чем с большим пиететом люди относятся к какому-либо тексту, чем более он для них авторитетен, тем более люди склонны цепенеть при виде этого текста, читать его сугубо пассивно. Многие христиане именно по этой причине с трудом читают Библию. Они говорят себе: вот слово Самого Бога. Как это величественно и страшно! И им уже трудно читать книгу Иисуса Навина просто как захватывающий роман. Им трудно читать послания апостола Павла именно как послания, письма, обращенные не только к современным ему церквам, но и ко всем нынешним христианам. Уж слишком с большим трепетом думают многие христиане о том, что они читают Священное Писание. Завороженные авторитетом текста, они не испытывают его, не спрашивают, почему сказано так, а не иначе, почему из этой предпосылки сделан такой-то вывод, и есть ли, в конце концов, в этом какой-то актуальный смысл. Им кажется непочтительным читать текст вопрошая, сопереживая, даже играя с ним.
Аналогичные проблемы могут возникнуть у горячо верующего католика со словами Папы. В конце концов, Папа - Святой Отец. Многие люди, в том числе многие современные католики, стесняются так его называть. Они боятся оскорбить Папу лестью, а себя - унижением. Если Папа - Отец, так они - дети, а такая мысль чрезвычайно неприятна современному уму. Мы все время говорим о том, что люди хотят, чтобы к ним относились как ко взрослым. Между тем, именно дети чрезвычайно возмущаются, когда с ними обращаются как с детьми. Может быть, люди инфантильны именно тогда, когда они защищают свое достоинство и требуют, чтобы с ними обращались как со взрослыми и даже как с равными. Конечно, иногда такое требование совершенно справедливо, например, когда мы разговариваем с человеком, который в данном конкретном вопросе разбирается ничуть не лучше нас, но пытается задавить нас безапелляционным тоном.
Когда Господь сказал, что нужно стать как маленькие дети, чтобы войти в Царство Божие, Он имел в виду нечто очень трудное. Его мысль можно немного разъяснить, указав на различие слов "ребяческий" и "детский", но этого очень мало. В конце концов, мы всю жизнь перестаем быть детьми, и не так-то легко взять и повернуть назад. Но уподобиться ребенку, однако, может означать и прогресс, а не регресс. Знаменитый протестантский мыслитель Поль Рикер говорит о "высшей наивности" в жизни христианина. Когда мы дети, мы склонны чересчур доверять видимости вещей. Взрослея, мы начинаем понимать, что все не так просто. Мы теряем нашу наивность. Но существует "вторая наивность": полностью осознанное и сознательное возвращение способности удивляться и верить. Это благодать. "Не доверяйте простоте, - сказал философ Альфред Норт Уайтхед, - кроме той простоты, которой заканчивается сложность.
ОТНОШЕНИЕ ДОВЕРИЯ
В той простоте, которой заканчивается сложность, католик ожидает научения от Святого Отца. Ученик выступает не в роли немого, тупого, пассивного, ни о чем не спрашивающего ребенка. Вдумчивое чтение папской энциклики, то, как выстроена ее аргументация, уже требует от читателя внимания и напряжения. Католики не пытаются польстить Папе, предполагая, что его поучения лучше всего поймут бездумные тупицы, хотя очень многие вполне порядочные католики думают, похоже, именно так. Энергичные ученики спрашивают, возражают, не колеблются сказать, что им что-то неясно. Ведь такие вопросы не есть проявление неуважения, они свидетельствуют о доверии в отношениях между учителем и учеником. Конечно, эти вопросы предполагают, что ученики действительно хотят понять, действительно хотят согласиться, действительно хотят сделать традицию частью своей жизни.
Для хорошего учителя дело не в том, соглашаются ли с ним ученики. Он озабочен, прежде всего, тем, чтобы они стремились к истине, которой он служит. Вот почему он будет только благодарен, если самые верные из его учеников опередят его в поисках истины. То, что Папа является Папой, еще не делает его самым великим мыслителем Церкви. Иоанн-Павел II - философ и профессиональный богослов, но в истории папства это скорее исключение, чем правило. Папа не должен затмевать интеллектуалов, блещущих в Церкви, он должен помочь им удержаться от соблазна стать замкнутыми в своем индивидуализме мыслителями, и делает он это, призывая их к отчету перед истиной, которой образована Церковь.
Иоанн-Павел II поощряет "открытый поиск истины", приводя в пример молодежь. То, что он говорит о культурных традициях, относится - если подставить соответствующие термины - и к взаимообщению среди верующих. "Эти открытые поиски истины, - пишет он, - возобновляемые с каждым поколением, и определяют, какой станет культура того или иного народа. Правда, молодежь всегда оспаривает наследие полученных и переданных ценностей. Это не значит, что она непременно хочет их уничтожить или отвергнуть a priori - она проверяет их, испытывает собственной жизнью, чтобы они стали более живыми, своевременными, личными, отличая все ценное от ложного или неверного и отбрасывая то, что можно с пользою заменить более сообразным времени" (50).
В своей энциклике Папа не просто развивает учение Церкви, он развивает и само представление о церковном учении. Он отмечает, что энциклика Rerum Novarum открыла некий новый этап. Лев XIII создал "актуальную парадигму" того, что Иоанн-Павел II называет "социальным учением" или "социальным магистерием", в котором Церковь "формулирует истинную доктрину", откликаясь на социальные проблемы. Эта доктрина составляет "свод правил, позволяющий Церкви исследовать социальные реалии, высказывать о них свое мнение и направлять к верному решению порождаемых ими проблем". Папа признает, что "во времена Льва XIII далеко не все смотрели так на права и долг Церкви" (5). Сегодня сторонников такой точки зрения больше, но все же она представляет определенную трудность для многих искренних католиков, не говоря уже о прочих христианах.
Немногие сомневаются в том, что Папа авторитетен высказываться по догматическим вопросам, которые имеют дело с "доктриной" в обычном смысле слова: по вопросам, связанным с богословием и выражением христианской веры. Но многие люди не желают слушать Папу или епископов, когда те отваживаются говорить о проблемах, в которых, как принято говорить, "они ничего не понимают", - например, об экономике и политике. Все христиане глубоко убеждены в том, что "религия и политика не должны смешиваться". Действительно, во многих церквах богословские концепции соединялись с политическими предписаниями так, что из этого ничего хорошего не вышло - вышло только озлобление против "использования" религии в качестве одного из средств революционной агитации. Именно здесь - главная причина деморализации и упадка старых, некогда преобладавших протестантских номинаций Соединенных Штатов. Не так давно аналогичные затруднения возникли из-за вовлеченности в общественную жизнь американских католических епископов. Неужели, спрашивают нас, католичество намерено вслед за протестантизмом "политизировать" Церковь?
Если католики будут следовать направлению, указанному Папой, то этого не произойдет. Новая "парадигма", созданная Львом XIII, существует всего лишь сто лет. В этой энциклике Иоанн-Павел II хочет показать, что парадигма это жива, что это социальное учение следует рассматривать как часть всего вероучительного служения Церкви. Никто не знает, как эта парадигма будет выглядеть на практике спустя годы, но в Centesimus Папа указывает на те прецеденты и принципы, которые помогут исключить "политизирование" религии, от которого так страдает протестантизм, да и, следует признать, современный католицизм. В девятнадцатом веке в Соединенных Штатах возникло движение "Социальное Евангелие", преимущественно протестантское, которое в этом отношении оказалось фатально порочным. Но историческая миссия христианства должна заключать в себе нечто вроде "социального Евангелия". На этот раз католики могут надеяться на то, что они не посрамятся. Может быть, католический ответ на эту общехристианскую проблему окажется еще одним вкладом нашей Церкви во вселенскую сокровищницу.
ПРОБЛЕМА КОМПЕТЕНТНОСТИ
Многие католики, однако, сразу согласятся с мыслью Питера Берджера о том, что Церковь рискует подорвать доверие к себе, если она выйдет за пределы своей компетентности (под "компетентностью" при этом подразумевается и возможность, и право выносить авторитетные суждения). Размышляя над более ранней энцикликой, посвященной социальному учению, Берджер писал: "Не знаю, есть ли прок от упражнений на эту тему? Не исключено, что они не столько укрепляют авторитет вероучительной миссии Церкви, сколько его подрывают. Когда однажды Сэмюэля Гопкинса спросили, что нужно американскому рабочему движению, он прорычал: «Больше!». Чего я бы хотел от Рима в плане социального учения? Сожалею, но я все более уверен в том, что при всем своем уважении к Риму, я склонен отвечать: «Меньше!»"25
Мы можем сказать, что Церковь нам нужна вовсе не как руководительница общества. Более того, мы можем найти авторитетные церковные заявления о том, что правильное устроение жизни на земле должно определяться земным человеческим разумом, здравым смыслом, без всякого навязывания церковного главенства. И все-таки необходимость развития какого-то социального учения кажется почти фатальной, несмотря на весь риск политизировать веру. Достаточно вспомнить, что в любом уголке земного шара служители Церкви, различные церковные организации служат самым разнообразным человеческим нуждам. Эти служители и организации не могут не втягиваться в политические споры, от которых зависит жизнь того общества, в котором они работают. Необходимо принимать те или иные решения, делать тот или иной выбор. Во второй половине этой книги мы обсудим некоторые конкретные направления социальной политики, намеченные Centesimus. Выдвинутые ею ориентиры есть часть социального учения, и они необходимы для служителей и организаций Церкви, чтобы сохранить свое принципиальное отличие от общества.
Кроме того, существует еще и своеобразная психологическая и духовная потребность в социальном учении. Христиане общаются с самыми различными людьми, в самой различной обстановке. Христиане являются членами политических партий, общественных объединений, корпораций и всевозможных ассоциаций. Вокруг них бушует борьба различных фракций, и христианам нужно определить, какое значение имеют для них различные группы. Для серьезного католика наибольшее значение имеет верность Церкви. Церковь - это сообщество, созданное Истиной, а вокруг этого сообщества сражаются притязания на истину. Церковь противостоит искушению стать всего лишь одной из многих групп; она старается быть территорией истины в мире политических обманов. Ее социальное учение - не одна из многих конкурирующих друг с другом политических платформ, а обсуждение социальных проблем под руководством определенного авторитета; это обсуждение критически анализирует все политические позиции, сопоставляя их с истиной Евангелия. Таков, во всяком случае, идеал. Как и все идеалы, осуществляется он плохо. Человеческая греховность практически гарантирует, что в Церкви всегда будут партии, которые попытаются использовать нравственный вес Церкви для подкрепления своих политических установок.
Риск разменять церковный авторитет на политику увеличивается, когда Церковь пытается стать одним из игроков на политической сцене. Именно поэтому, к примеру, американских епископов очень хвалили (а также критиковали) за их пастырские послания 1983 и 1986 годов. Первое послание ("Вызов миру") было посвящено атомному оружию, второе - "Экономическая справедливость для всех" - содержала довольно специфическую программу мер, направленную на то, чтобы экономика была более честной. Епископы составили эти послания, потому что их беспокоила опасность политизации веры. В заявлении 1983 года они писали: "Поступая так, мы сознаем сами и желаем, чтобы это сознавали и читатели этого послания, что не все утверждения в этом послании имеют одинаковый нравственный вес. Иногда мы говорим об обязательных для всех нравственных принципах, которые содержатся в учении Церкви; иногда же пастырское послание делает некоторые специфические наблюдения, заявления и рекомендации, которые сохраняют право на особое мнение за теми, кто по-иному оценивает фактическое положение дел. Однако, мы надеемся, что католики серьезно взвесят свои нравственные суждения, когда они станут вырабатывать собственное отношение к конкретной проблеме" (II).
В послании 1986 года об экономике они пишут: "В нашем послании мы выступаем как пастыри, а не как общественные деятели. Мы говорим как учители нравственности, а не как специалисты по экономике. Мы не стараемся доказать какой-то политический или идеологический тезис, мы показывает человеческое и нравственное измерения экономической жизни, которые слишком часто забывают в общественных спорах... Мы знаем, что некоторые из наших конкретных рекомендаций вызовут возражения. Как епископы, мы не претендуем на то, чтобы эти суждения, продиктованные благоразумием, имели тот же авторитет, что и наши догматические утверждения. Но мы считаем себя обязанными своим примером показать, как христиане могут анализировать конкретные экономические проблемы и выносить по ним определенные суждения" (VII, XII)26 .
ЧАСТИЦА СВЯЩЕННОГО
Легко догадаться, что не всем нравятся мнения американских епископов по социальным, экономическим и политическим проблемам. Но вышеприведенные цитаты показывают, что епископы прекрасно сознают опасность политизирования Церкви, использования учительного авторитета их сана ради каких-то сиюминутных целей. Конечно, и у них есть возможности для совершенствования. В этих и других посланиях епископы иногда пишут с такой интонацией, будто никто, кроме них, не разделяет озабоченности "человеческим и нравственным измерением" социальной политики. Более того, "принципы" подчас излагаются тенденциозно, с конкретным указанием на то, как эти принципы следует сегодня реализовывать, и это уничтожает дистанцию между принципами и политикой. То, что говорили пастырские послания по некоторым самым жгучим вопросам - о ядерном вооружении и экономике - было несколько смещено влево от политического центра. Сразу вставал вопрос, правильно ли веруют католики, которые не считают самоочевидной истиной то, что Демократическая партия более привержена "человеческим и нравственным ценностям", нежели Республиканская. И все-таки епископы позаботились провести различение между социальным учением и политической борьбой, и их предостережения могут помочь и при чтении таких энциклик, как Centesimus.
Католическое учение борется с политизированием веры; это видно из того, что Папа постоянно напоминает о том, что некоторые сферы человеческой деятельности самодостаточны и автономны. Церковь не должна их "освящать", потому что в них уже есть частица священного. Католичество уважает разум, природу, внутреннюю динамику тварного мира. Все понимают, что мир находится в достаточно скверном состоянии из-за человеческой греховности. Но миссия Церкви заключается не столько в том, чтобы спасти мир от него самого, сколько в том, чтобы призвать мир быть самим собой. С католической точки зрения, такие сферы человеческой жизни как политика, экономика, наука и образование, нуждаются не столько в "христианизации", сколько в свободе быть тем, чем они являются на самом деле.
Церковь говорит нам, что она не боится независимости этих сфер жизни от покровительства или контроля Церкви. Церковь уверена в том, что человечество, обретшее полноту человечности, не будет сопротивляться учению Церкви как чему-то навязываемому извне. Как писал Иоанн-Павел II в своей энциклике 1991 года Redemptoris Missio: "Церковь ничего не налагает, но лишь предлагает". Она предлагает людям понять, какими замыслил их Творец, какими, следовательно, они действительно должны быть. Часто это называют глубочайшим гуманизмом католического христианства. Этот гуманизм отражен в заглавии последней главы энциклики, во всем содержании этой главы: "Человек, путь Церкви".
На этой основе утверждается отношение к миру, одновременно и критическое, и доброжелательное. Когда Церковь по видимости оборачивается против мира, она делает это ради самого мира. Когда Церковь критикует пути, избранные человечеством, она это делает не потому что избран путь "слишком человеческий", а потому что путь избран недостаточно человеческий. Церковь считает себя не чем-то обособленным от человечества, но той частью человечества, которая нашла подлинно человеческое существование - во Христе. И в таких "земных" сферах, как политика и экономика, человеческое следует не отрицать, а уважать и лелеять. Папа указывает на то, что мудрость такой богословской позиции рождена практическим опытом: "Не принимать во внимание человеческую природу, которая создана для свободы, - пишет он, - не только дурно с нравственной точки зрения, но и практически невозможно. Если общество организовано так, чтобы предельно сузить или вообще уничтожить область законного применения свободы, социальная жизнь будет все больше распадаться, пока совсем не придет в упадок" (25).
Церковь также заявляет, что она признает полномочия тех, кто непосредственно несет ответственность за определенные сферы человеческой жизни. Благодать "проникает" во все уголки временной нашей жизни, но не заменяет собой эту жизнь. "Именно так легче сделать общество достойным человека, выправить социальные недостатки, укрепить мужество, без которого нельзя работать для добра. Вместе со всеми людьми доброй воли христиане, особенно - миряне, призваны пропитывать Евангелием дела человеческие" (25). Церковь не стремится контролировать работу христиан-мирян, она стремится укрепить в них достоинство и ответственность за дело, которое действительно является их прерогативой. Отдельная личность и все члены общины вместе должны свободно и сознательно решать, что и как следует делать. Даже когда они не совсем уверены в том, что делать, они знают, что дело следует совершать с верой, памятуя о том, что "Бог любит кротких".
ЗАКОНЫ ПРОТИВ ЗАКОНОВ
Папа не только уважает целостность и независимость различных сфер человеческой активности, но и открыто ограничивает само законное право Церкви говорить и делать. Покойный Поль Рэмси из Принстонского университета, видный методистский богослов, постоянно пытался договориться с консервативными протестантами о принятии "законов против законов", то есть законов, которые бы ограничили возможность подобно судьям говорить о мирских делах. Кто обладает подлинной властью, не употребляет ее произвольно. Авторитет, который не разменивают на пустяки, быстро возрастает в цене. Кароль Войтыла - богослов и философ, имеющий свое мнение по многим вопросам. Однако когда он говорит как Папа Иоанн-Павел II, он, как это нетрудно заметить, старается соблюдать то, что Рэмси назвал "законами против законов". Насколько ему это удается, судить читателям.
Учение Церкви должно давать не детально разработанную инструкцию, но "вдохновение для [христианской] активности в мире". Папа говорит о себе как о пастыре, который в силу своей ответственности предлагает некоторый анализ и совет, надеясь, что сможет кому-то помочь. Он верит, что к его советам отнесутся с пристальным вниманием, а это означает, что люди смогут различить, какие из его слов носят характер личного мнения, а какие выражают важные принципы со всей мощью вероучительного авторитета. "Пастырское попечение велит мне предложить анализ некоторых событий недавней истории... Однако в своем исследовании мы не предлагаем окончательных суждений, поскольку, строго говоря, это не относится к области вероучительных задач" (3).
После всех ужасов коммунизма, Иоанн-Павел II настаивает на сбережении здорового скептицизма по отношению ко всем грандиозным планам переустройства общества, в том числе и к тем планам, которые говорят о "христианской" модели общества. "Церковь модели не предложит, - пишет он, - подлинные и действенные модели могут возникнуть лишь в рамках той или иной исторической ситуации, усилиями тех, кто с ответственностью воспринимает конкретные проблемы..." (43). Он подчеркивает, что христианская вера не является идеологией, не является набором идей, которые призваны обслуживать осуществление социально-политической программы. "Вера наша - не идеология, а потому не тщится загнать в строгую схему изменчивые политические реальности и признает, что жизнь человеческая осуществляется в истории по-разному, всегда несовершенно". Есть и еще одна причина, по которой Церковь чуждается идеологии: "Церковь неизменно почитает свободу, постоянно настаивая на богоданном достоинстве личности"(46).
Люди, знакомые с историей Католической Церкви, могут спросить, всегда ли она так почитала свободу? Когда Папа сказал, что Церковь "неизменно почитает" ее, он употребил незнакомое грамматике время, которое можно назвать "идеалистическим настоящим" или "телеологическим перфектом". Такое же время употреблено в утверждении: "Человек есть разумное животное". Однако Папа, без сомнения, хочет сказать именно то, что Церковь неизменно почитала свободу. Он говорит о том, что человеческая свобода есть стремление к высшему, к полному союзу с Богом, и все, что ниже этого, в том числе все существующие или воображаемые социальные системы, следует воспринимать относительно этого высшего предназначения и оценивать соответствующим образом. Церковь говорит о необходимости удовлетворять человеческие нужды, она отвергает самоуверенные притязания всех социальных систем, она предлагает нравственные ориентиры в мире временного, но она не пытается диктовать обществу, как следует разрешать конкретные проблемы. Папа говорит, что Церковь так не делает, потому что не имеет на то права. Церковь не "уполномочена". "Церковь уважает законную автономию демократического строя, не предпочитая тех или иных учреждений или уложений. В политическую сферу она вносит одно: глубокое почтение к достоинству личности, явленному во всей полноте в тайне Воплощенного Слова" (47).
ЦЕЛИ И СРЕДСТВА
Конечно, часто трудно понять, где кончаются нравственные предписания и начинаются политические указания. Хорошей иллюстрацией может служить проблема абортов. Церковь постоянно - в том числе и в данной энциклике - говорит о том, что аборты - зло, что справедливость требует принятия более строгих законов, которые бы защищали, насколько возможно, права нерожденных детей. Однако Папа, как кажется, не говорит, что у Церкви есть право определять, какое политическое решение данной проблемы является самым справедливым. Католики вообще и епископы в частности постоянно требуют у политиков отчета в том, что они сделали для юридической защиты прав нерожденных детей, инвалидов, беспомощных стариков и всех тех, кто все чаще оказывается вне сферы покровительства законов. Католики-политики могут предлагать различные способы решения этой проблемы. Но если кто-то подчеркивает, что не считает нужным эту проблему решать и не разделяет нравственных установок защитников права на жизнь, Церковь, как думается, не только имеет право, но и обязана недвусмысленно сказать им, что они тяжело погрешают против христианской истины.
Церковь должна ограничивать свое право судить мир, но вот какие из этого следуют практические выводы, сказать далеко не просто. Границы между вечной истиной и сиюминутными суждениями, между нравственным принципом и конкретной политикой часто размыты. Centesimus постоянно подчеркивает, что подобные вопросы следует решать в зависимости от обстоятельств. Понять, что уполномочена или не уполномочена говорить Церковь, пользуясь своим авторитетом, часто бывает легче, если сосредоточиться на том, что же Церковь должна говорить. Папа постоянно говорит о том, что "Церковь вносит особый и неоценимый вклад в общественную жизнь". "Она служит человеческому обществу, возвещая истину" о творении, искуплении, любви к ближнему и о надежде на преображение, - и это и есть ее уникальное, самое яркое служение, имеющее решающее значение.
Именно это служение Церкви некоторые богословы называют уникальным, имея в виду, что только этим служением она и должна заниматься. Ни одна другая организация не может нести миру Евангелие и не может быть пристанищем для верующих во Христа. То, что Церковь может сказать о социальных, политических и экономических проблемах, авторитетно настолько, насколько ее мнение содержится в откровении о спасении. Иоанн-Павел II прекрасно знает, что многие христианские лидеры поддаются искушению превысить ясно очерченные границы своей власти, действовать так, словно у них есть данный Богом чертеж с указанием всех параметров справедливого общества. Он пишет: "Церковь не закрывает глаза и на опасность фанатизма и фундаментализма среди тех, кто во имя идеологии, претендующей на научную или религиозную значимость, полагает, что вправе навязывать другим свое понимание истины и добра" (46).
Социальное учение Католической церкви осуждает и утопизм, и отчаяние. Особый вклад Церкви заключается не в том, что она помогает преодолеть неуверенность, а в том, что она поддерживает людей в мире, где - за исключением грядущего Царства - мы можем быть уверены только в том, что неуверенность никуда не денется. Христианская вера помогает людям действовать вопреки своей неуверенности, зная, что есть неразрешимые проблемы. Папа говорит о двух измерениях - "практическом и в некотором смысле экспериментальном" - социального учения Церкви, которые обнаруживаются там, "где христианская жизнь и христианское сознание соприкасаются с мирской действительностью . На таких перекрестках люди часто теряются, и самые лучшие идеи приносят им одни поражения и страдания. "Вера помогает не только решить, но и по-человечески вынести ту или иную трудность или беду, не потерявшись и не забывая о своем достоинстве и призвании" (59).
Многие критики христианства вслед за Ницше называют его религией неудачников. Христианство - подачка, на которую польстились те, кто не осмеливается стать сверхчеловеком. Христиане же уверены, что такой взгляд основывается на самообмане: люди пытаются убедить себя, что могут подняться выше тех ограничений, которые наложены на человеческую жизнь смертью - и сотнями маленьких смертей, которыми являются наши падения на пути к смерти. Христианство и, особенно, католическое христианство, трезво смотрит на то, каков человек в реальности, и прекрасно помнит, что человечество "несет в себе язву первородного греха" (25), знает и то, что язва эта глубоко разъела нас. Человеку не нужно быть сверхчеловеком, чтобы обрести полноту своего "достоинства и призвания". Более того, Церковь говорит, что полнота человечества открыта в распятом и воскресшем Христе. Знать это, знать Христа, означает освободиться от жизни в плену у греха и смерти. Это главное, на что притязает христианство, и это главное содержится и в словах Папы, направленных против утопизма и отчаяния.
"Для того, чтобы осуществилась справедливость и увенчались успехом благие усилия, необходим дар благодати, исходящей от Бога". И далее следует один из самых, возможно, проникновенных и убедительных тезисов энциклики: "Соработничая с человеческой свободой, благодать созидает то таинственное присутствие Божие в истории, которое и зовется Промыслом" (59). Этот тезис появляется в заключительной уже части энциклики, и он показывает ту честность и веру, которые характерны для учения Церкви о социальной ответственности. Человеческие существа могут отважно действовать, несмотря на неопределенность своего положения в мире, потому что их сопровождает загадочное присутствие Провидения. Томас Элиот писал в East Coker: "Для нас существует лишь попытка. Остальное - не наше дело". Эти слова можно принять за выражение меланхолического отказа от сражения. Но более точно будет сказать, что это выражение невыразимого облегчения от того, что мы - не Бог. Это все равно, что сказать: "Богом, слава Богу, является только Бог". "Особое и бесценное призвание Церкви", о котором говорил Папа, заключается в том, чтобы помочь человечеству довериться этой истине.
РЕАЛЬНАЯ ДОКТРИНА
Острое чувство возможного и невозможного, которое характерно для написанного этим Папой, может напомнить читателю одно из самых известных размышлений великого протестантского мыслителя Рейнхольда Нибура. Он писал в книге "Ирония американской истории" (1952 год):
"Ничто из того, что стоило бы совершить, не успеем мы довершить на протяжении нашей жизни - вот почему мы должны быть спасены надеждой. Ничто красивое, истинное или доброе не безупречны в каждый конкретный исторический момент - поэтому мы должны быть спасены верой. Ничто достойное, что бы мы ни предпринимали, не может быть достигнуто в одиночку - поэтому мы спасаемы любовью. Ни одно доброе дело не является столь же добрым с точки зрения нашего друга или врага, каким оно является с нашей собственной точки зрения. Поэтому мы должны быть спасены той высшей формой любви, которая есть милосердие".
Социальное учение Католической Церкви формулируется осторожно и сдержанно, но, тем не менее, оно есть часть официального учения Церкви, оно является вполне реальной доктриной. Оно - "важное орудие евангелизации". Если мы серьезно называем это учение социальным евангелием, то оно не может не соотноситься с Евангелием, с благой вестью о спасении во Христе. "Оно возвещает Бога и тайну спасения во Христе каждому человеку и, по этой причине, открывает человека ему самому. В этом и только в этом свете рассматривает она все прочее", - экономику, семью, обязанности государства, войну и мир, уважение к жизни (54, курсив наш). Социальное учение выводится из христианского учения о человеке, которое есть лишь часть богословия. Папа цитирует свою более раннюю энциклику Soillicitudo Rei Socialis, говоря о том, что учение о поведении человека в мире "относится... к области богословия, особенно нравственного богословия" (55).
Мы говорили о том, как Centesimus уточняет не только содержательную сторону социального учения, но и функцию, место этого учения в Церкви. Папа специально подчеркивает, что социальное учение не существует само по себе. Оно не должно отрываться от корня - от "тайны спасения во Христе". Только лишь в свете этой тайны и прозрений, которые открываются в этом свете может Церковь с авторитетом высказываться по социальным вопросам. Социальное учение этим определяется. Если мы не видим связи социального учения Церкви с тайной спасения, не видим, как одно вытекает из другого, значит мы должны предположить, что мы неправильно понимаем социальное учение. Связь здесь не всегда может быть прямая, несколько звеньев может быть опущено, но связь должна быть очевидной. Папа Иоанн-Павел явно стремится объяснить католикам - и, разумеется, отделенным братьям и сестрам - что Католическая Церковь утверждает свое социальное учение только на откровении Бога во Христе, а не каком-то особом источнике мудрости или авторитета.
Более того. Церковь не взваливает на человека лишнего груза. Совесть католика не понуждает его соглашаться со всем, что Иоанн-Павел II или любой другой Папа скажет по конкретному историческому вопросу. Католик, например, может не согласиться с утверждением Папы, будто марксистский социализм испытан и найден разрушительным, или что такой социализм обязательно атеистичен. Мы можем думать, что такой человек туповат или подслеповат, но его позиция никоим образом не позволяет сомневаться в его принадлежности к Церкви. Аналогичным образом, католик может соглашаться с горячей поддержкой, которую Папа оказывает идее свободной торговли, и в то же время он может выступать против конкретной идеи экономического союза между Соединенными Штатами и Мексикой. Это все суждения либо условные, касающиеся трактовки фактов, либо рассудочные, касающиеся отдельных политических вопросов, - во всяком случае, люди могут не соглашаться с этими суждениями, не оспаривая авторитета Папы в вопросах веры и морали. Эти суждения не являются частью того, что кардинал Ратцингер назвал "структурой веры". Эти суждения призваны не спасти, а научить, приобщить не к откровению, а к размышлению.
Однако две оговорки сделать в этой связи нужно. Во-первых, человек не может с чистой совестью придерживаться социальной программы, которая противоречит католической антропологии, которую Папа назвал "разделом теологии". Например, человек, считающий, что человеческая свобода и общество, ориентированное на субъективные ценности, противоречат идее справедливого социального устройства, серьезно расходится с Папой именно в богословском аспекте проблемы. Во-вторых, даже в вопросах второстепенных, сиюминутных, рациональных человек должен стремиться "мыслить вместе с Церковью", быть единым с тем пониманием проблемы Церковью, которое выражается Папой; его мнение - не единственное, но всегда важное. Такое стремление обусловлено не почтением к интеллектуальным способностям конкретного Папы. Подобного почтения нельзя требовать, не доказав, что предмет почитания налицо. Человек, скорее, стремится именно так мыслить вместе с Церковью, потому что он предан Церкви, потому что он сознает незаменимую функцию Петрова служения в Церкви. Итак, мы должны желать того, чтобы папство успешно осуществляло свое учительское служение даже тогда - может быть, особенно тогда - когда конкретный Папа не является лучшим из возможных учителей.
Как бы осторожен ни был Папа в своих формулировках, наверное, найдутся католики, которые останутся недовольны и будут говорить об опасностях политизации веры, насилия над человеческой совестью. Останутся недовольными и многие протестанты, которые сочтут, что Папа искажает Евангелие. Недовольным католикам, видимо, остается лишь с надеждой молиться о том, чтобы Папы и епископы всегда соблюдали то самоограничение авторитета, о котором говорил и пример которого показывает Иоанн-Павел II. Сложнее с недовольными протестантами. Большинство из них склонны говорить о Евангелии в узком смысле слова, как "керигме" - возвещении о спасительных деяниях Божиих, центральными из которых являются смерть и воскресение Иисуса.
ЗАКОН И ЕВАНГЕЛИЕ
Реформация отчеканила девиз: Евангелие есть провозглашение "оправдания благодатью через веру благодаря Христу". О каждом компоненте этой формулы - благодати, вере, Христе - говорится как о чем-то единственном (лат. sola). Учение Реформации, если его понимать правильно (а вопрос этот был предметом обсуждения на многих богословских собеседованиях с католиками), вовсе не отрицает того, что благодать подразумевает соучастие человека, или того, что вера приносит богоугодные плоды, или того, что Христос всегда неразрывен со Своей Церковью, в которую входят святые прошлого и настоящего. Учение Реформации означает, что на вопрос о том, как оправдываются грешники перед Богом, следует отвечать: не своими силами, но целиком благодатью Божией во Христе, получаемой верою. Именно эту формулу обычные протестанты и называют "Евангелием".
С другой стороны, католики обычно употребляют слово "Евангелие" в более широком смысле слова, включая сюда всю полноту христианского учения. Когда католики богословствуют или просто разговаривают, они обычно подразумевают под "Евангелием" нечто большее, нежели протестанты. Например, католик может сказать: "Евангелие требует, чтобы мы любили друг друга". Многие протестанты, особенно лютеране, просто не поймут, что здесь имеется в виду. Они возразят, что Божье Евангелие ничего не требует. Требует Закон Божий. Евангелие заключено в благой вести о том, что Бог сделал для нас. Закон есть весть - и обычно мы считаем эту весть прискорбной - о том, что Бог требует от нас. Протестантское христианство отличается именно этим противопоставлением Закона - Евангелию. Различное употребление этих слов католиками и протестантами насчитывает пять веков, и как католики, так и протестанты должны об этом помнить, если они хотят понимать друг друга.
Здесь нет возможности распутывать конфликты и недоразумения между Римом и Реформацией. Главное: следует убедить наследников Реформации в том, что католики действительно считают, что их спасение зависит целиком от благодатного милосердия Бога во Христе Иисусе. В то же время, католики и впредь будут говорить о "Евангелии" в более широком и гибком смысле, нежели то делали многие христиане со времен апостолов и Святых Отцов до настоящего времени. Католикам, конечно, следует доброжелательно воспринять столь важный и истинный взгляд Реформации на благодать Божию {sola gratia), но было бы некоторым извращением экуменизма требовать от католиков, чтобы они сделали своим и тот специфический богословский язык, который выработала Реформация в части христианского мира.
Социальное учение внутренне связано с Евангелием и является "орудием евангелизации" потому что, по логике Centesimus, новое рождение во Христе нельзя отделить от новой жизни во Христе. "Родиться заново" не означает просто "принять Иисуса как Господа и Спасителя", как полагают некоторые протестанты-ревивалисты. Католики не отрицают, что рождение заново включает в себя и такое принятие. Однако, опыт такого рождения не является просто точкой глубокого внутреннего озарения. Оно является не столько опытом вечной жизни, сколько вечной жизнью в опыте послушания Христу как Господу и Спасителю. Католики считают, что люди вновь рождаются, подлинно обращаются к Богу во время крещения, и вся последующая их жизнь есть осуществление в личной жизни этой благодати крещения. Ребенком или взрослым крестился человек, - он равно умирает для греха и смерти, рождается во Христе. Более того, родиться во Христе, Который есть Глава Церкви, означает и родиться в Церкви. Поэтому христиане говорят вместе с апостолом Павлом: "Уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал 2,20). Новая личность создается - и каждый день воссоздается заново - через принятие в вере Христа и Его Церкви. С этой точки зрения, Евангелие необходимо включает в себя Церковь, а Церковь есть переживание Евангелия народом Божиим. Именно в таком контексте становится возможно думать о "социальном евангелии" как о настоящем Евангелии.
НОВОЕ РОЖДЕНИЕ, НОВАЯ ЖИЗНЬ
Поскольку люди по природе своей существа общественные, то и жизнь во Христе не может не быть жизнью общественной. Никто не крестит себя сам. Людей крестит общество Церкви, и крещение вводит их в общество Церкви. Кажется естественным, что и учение этого общества носит общественный, социальный характер. Это учение о том, как христианам жить в обществе, которым является Церковь, но это также и учение об их поведении в мире, который окружает это общество. Вспомните утверждение, что самая важная роль Церкви заключается в том, чтобы быть структурой, контрастирующей с остальными структурами, в которые включен христианин. В этом смысле социальное учение или социальное евангелие не являются чем-то новым. Новый Завет насыщен поучениями о том, что христиане должны жить и в Церкви, и в мире. Можно даже сказать, что было бы весьма странно, если бы у Церкви не было социального учения - тогда бы она оставила без руководства к новой жизни тех, испытал второе рождение.
Следует с готовностью признать, что Новый Завет не предлагает "социального учения", которое бы основывалось на тезисах, выдвинутых в энциклике Rerum novarum и развитых в Centesimus Annus. Тому есть ряд причин, и не последней из них является то, что тогда христиане не обладали ни малейшим влиянием в обществе, так что ранняя Церковь не могла давать какие-либо нравственные рекомендации по вопросу правильного устройства общества. Кроме того, христиане новозаветной эпохи жили в ожидании скорого возвращении Христа во славе. Они бы удивились, а может быть даже огорчились, узнав, что две тысячи лет спустя Церковь станет размышлять о том, как строить отношения с обществом в третьем тысячелетии.
Современный богослов-методист Стэнли Хервас27 [Hauerwas] из Дьюкского университета интересно писал о том, что "у Церкви нет социальной этики; Церковь сама и есть социальная этика". С этой точки зрения, именно сама жизнь христиан в Церкви и есть величайший вклад Церкви в развитие общества. Люди, стоящие на этой точки зрения, подчеркивают, что этика - как и учение, иерархия, таинства, литургия - является неотъемлемой частью жизни Церкви. Когда Папа в 1979 году впервые посетил Соединенные Штаты, он выступил в Вашингтоне с речью, в которой сказал, что богословский диалог между христианами должен вестись не только о теологии в обычном смысле слова, но и о нравственности. Как и в Centesimus, он счел этику частью богословия. Это вызвало недовольство некоторых экуменистов.
Недовольство и критика, исходившие не только от не-католиков, основывались на предположении, что Папа хочет затруднить экуменический диалог, включив в число спорных вопросов различия в этических концепциях. Однако точнее, видимо, предположить, что Папа намеревался углубить и сделать диалог более конкретным. Если мы считает этику и теологию различными сферами, то необходимо, самое меньшее, отметить, что если теология обогащает этику, то и этика обогащает теологию и проверяет ее на доброкачественность. К примеру, христианин отрицает, что ребенок во чреве матери обладает жизнью, данной Богом, несогласен с тем, что мы должны защищать его жизнь. Разве нельзя предположить, что этот христианин, когда он произносит слова "Бог" и "жизнь" во время какого-нибудь богословского диалога, имеет в виду не совсем то же, что и мы?
В 1991 году кардинал Нью-Йорка Джон 0'Коннор обратился с письмом к делегату на национальной ассамблее Евангельской Лютеранской Церкви Америки, посвященной защите жизни. Он выразил твердую надежду на то, что эта Церковь не ошибется и публично выступит в защиту права нерожденного ребенка на жизнь. Некоторые делегаты и епископы обнаружили весьма ущербное представление об экуменизме, когда они выразили протест в связи с тем, что кардинал "вмешивается" во внутренние дела их конфессии. Один епископ вроде бы даже заявил, что он поддерживает экуменические собеседования между лютеранами и католиками, "но эти собеседования посвящены теологии, а не этике". Проблема же здесь, конечно, в том, что для Церкви важна прежде всего теологическая этика.
Мы отнюдь не хотим сказать, что протестанты меньше озабочены этическими проблемами, нежели католики. Уже давно отправлена в архив старая католическая сплетня насчет того, что протестантское учение о "спасении только верой независимо от дел" есть приглашение к нравственной вседозволенности. Те протестанты, которые признают над собой авторитет Писания и традиции Реформации, часто серьезнее относятся к новой жизни во Христе, чем многие католики. Но когда протестанты выступают как сообщество веры, у них, однако, появляются острые проблемы из-за отсутствия такого церковного устроения, которое бы позволяло решать насущные богословские и нравственные проблемы. (Нет нужды говорить, что у католиков тоже есть проблемы, но, как мы видели, в лице иерархии они имеют богословски оправданную структуру, которая призвана эти проблемы решать). Джилберт Меландер, лютеранский богослов из Оберлинского колледжа, написал очень ценную в данном отношении книгу "Как раскалывается Церковь", посвященную болезненным дискуссиям, из-за которых в 1970-е годы разделилась Лютеранская Церковь, а точнее, Миссурийский Синод.
ПОЧЕМУ АВТОРИТЕТ АВТОРИТЕТЕН
Миссурийский Синод был создан более века назад иммигрантами, которых объединял опыт, национальные традиции, семейные связи, признание авторитета определенных богословских семинарий. Но шло время, общество менялось, и все эти узы ослабли, что было совершенно неизбежно, исчезли средства поддерживать совместную богословскую традицию. Старые центры утратили авторитет, прежнее единство распалось на соперничающие Друг с другом фракции либералов и консерваторов, традиционалистов и модернистов. Спор шел о нравственных и богословских проблемах, которые были связаны с принципиальными вопросами авторитета и истолкования Священного Писания в жизни Церкви. Меландер считал, что происшедшее с Миссурийским Синодом было знаком более глобальной проблемы. "Существуют проблемы, очень важные и очень трудные для любой церкви, у которой нет четко очерченного вероучительного органа, а демократический дух американского христианства еще и усугубляет эти проблемы"28 .
Внутрицерковные конфликты - среди лютеран, баптистов или других номинаций - почти неизбежно раскалывают христиан по тем линиям, которые разделяют людей и в культуре в целом. Проблема обостряется, когда к делу подключаются - как это почти всегда бывает - средства массовой информации, почти неизбежно принимающие в любом конфликте сторону "прогрессистов". Меландер пишет: "Если поднятые вопросы - как читать Библию, что считать источником церковного авторитета - продолжают волновать верующих, то надо хорошенько подумать, прежде чем выносить их на обсуждение широкой публики. В наше время и в нашей стране средства массовой информации почти всегда занимают сторону тех, кто ратует за свободу совести, и редко способны с пониманием отнестись к тому, что Церковь нуждается в определенном вероучительном органе, который бы выражал и публично защищал ее учение. Таким способом почти невозможно вести содержательную богословскую дискуссию, и почти всегда такое обсуждение наносит вред Церкви".
Некоторые католики возразят, что это не их проблема, потому что у католиков-то есть достаточно конкретный вероучительный орган, Флэннери О'Коннор как-то заметил (не он первый), что главный порок католиков - самодовольство. Даже в высшей степени доброжелательно настроенный наблюдатель со стороны вряд ли скажет, что в современном католичестве действительно идет процесс совместного размышления - вдумчивого и живого. Внутри католичества (не только американского) явно заметна борьба фракций, и часто весьма ожесточенная борьба. Некоторые "прогрессисты" пытаются провести различие между "безошибочным" и "обычным" учением магистерия; пожалуй, они даже пытаются изолировать эти категории друг от друга. Разве в этом не проявляется нежелание "отзывчиво внимать" - как то следует делать католикам - полноте церковного учения?
Если мы заявляем, что для нас имеют значение лишь те вероучительные истины, которые провозглашены как безошибочные, то мы просто отказываемся обсуждать какие-либо проблемы вместе с прочими католиками, формально последним Папой, который выступил с догматически безошибочным заявлением, был Пий XII, и сделал он это в 1950 году. Неужели с того времени вероучительный орган Церкви молчит? Безошибочность есть концепция, приложимая в строго определенной сфере, и по существу своему эта концепция носит негативный характер. Учение о безошибочности гласит, что в особых, тщательно определяемых обстоятельствах, Папа говорит таким образом, что в его высказываниях не может быть существенных ошибок29 . Столь строго ограниченная юридически сфера вероучительного авторитета очень далека от живой реальности, в которой католическая вера и жизнь постоянно являются предметом обсуждения. Мы прислушиваемся к Папе - как и к любящему отцу, к мудрому учителю или к надежному другу - не только тогда, когда он, как это бывает, повышает голос и предупреждает, что будет говорить безошибочно. Мы постоянно находимся в состоянии внимания к мнению отца, учителя, друга. Мы внимательны не потому, что уважаем личность или пост Папы (или, во всяком случае, такое уважение - не самая важная причина нашего внимания). Мы внимательны к Папе, потому что преданы Церкви, которой он служит. Конечно, когда Папа является столь внушительным учителем, как Иоанн-Павел II, внимательно его слушать намного легче.
НАДЕЖДА НА ПРИСУТСТВИЕ
Факт, однако, остается фактом: сегодня церковное обсуждение различных проблем - ив том числе проблем социального учения - часто заменяется беспорядочным спором фракций. Католики разделены баррикадами, причем эти баррикады идут зигзагом, так что разделяют людей не на две партии, а на множество групп, и среди этих групп часто можно встретить людей, уверенно говорящих о том, что их оппоненты поставили себя вне Церкви. Некоторые традиционалисты, к примеру, говорят, что прогрессисты совершенно очевидно дошли до схизмы и богоотступничества, и в то же время эти самые прогрессисты уверяют нас, что их оппоненты являются членами "дособорной Церкви", которой более не существует. "Лютер, Кальвин и вся эта свора привлекательны тем, - сказал один традиционалист, - что они, в отличие от нынешних раскольников, были достаточно благовоспитанны, чтобы уйти из Церкви после того, как они ее оставили".
Полемика полемикой, а вообще-то - удивительный факт: никто (кроме покойного архиепископа Лефевра) не обнаруживает желания формально порвать со служением Петра, сосредоточенным в Риме, и с епископами, которые находятся в общении с Римом. Даже те, кто публично активно нападает на вероучительный авторитет иерархии, все-таки хочет, чтобы эта самая иерархия поддержала его позицию. Можно обличать это как лицемерие, можно видеть в этом признак глубоко католической убежденности в том, что Церковь есть Церковь, какие бы язвы ее ни поражали. Более того, и критики признают, что то, что Католическая Церковь является Церковью, а не просто одной из конфессий, связано каким-то глубоко внутренним и неуничтожимым образом с общением с апостолом Петром.
Католики, конечно, и впредь будут ссориться друг с другом. Иногда ссора будет переходить в разговор. Но в любой семье есть сварливые дети, а иногда сварливыми бывают родители: так вот, католичество - это очень большая семья. Одна из самых важных задач иерархии - поддерживать и укреплять общение в обстановке споров. Вероучительный же авторитет иерархии неразрывно связан с тем, что принято называть Петровым служением . Католики часто обижаются, когда их описывают как людей, которые "верят в Папу". Они совершенно правильно заявляют, что быть католиком есть нечто большее, нежели верить в Папу, и что, во всяком случае, они не "верят в Папу", как верят, к примеру, в Бога. Все это, безусловно, совершенно верно. Но тем не менее, христианин-католик от других христиан отличается более всего именно своим отношением к Риму. Можно, к примеру, быть лютеранином, англиканином или православным, верить во все то, во что верят католики, и отличаться только нежеланием встать в определенное отношение к тому, кто притязает быть апостолом Петром среди нас. Разумеется, человек не может встать в такое отношение, пока он не убедится, что эта форма апостольского руководства - как бы она ни искажалась и не затуманивалась в своем развитии на протяжении веков - наиболее полно соответствует тому, что предназначил Христос для существования общины Своих последователей.
Среди тех "новых явлений", которые рассматривает Папа в Centesimus, находится, следовательно, и развитие иерархией социального учения, развитие, которое предназначено помочь тем, кто родился во Христе, жить во Христе. Большое разочарование ждет тех, кто надеется, что это "социальное евангелие" ответит на все вопросы о том, как жить, как следует правильно обустраивать общество. Вероучение призвано прежде всего поставить вопросы, ясно их сформулировать, создать понятийное и организационное пространство, в котором было бы возможно вести разговор, сохраняя несогласие между собою. Оно должно поддерживать упорядоченный способ помнить о Великой Традиции, к которой принадлежат практически все христиане, и таким образом давать католикам возможность общаться с отделенными братьями и сестрами.
Более того. Если, как заявляют христиане, они опередили свое время, если во Христе они провидят будущее всего человечества, то такое вероучение требует диалога со всем, что есть в мире человеческого. В этом случае мы можем сказать, что "социальное евангелие" есть действительно "евангелие" - попросту говоря, добрые вести. Концепция, выдвинутая Папой Львом XIII и развитая нынешним Папой, является, таким образом, приглашению вместе, с доверием друг к другу двигаться в будущее, доверяя благодати и свободе, которые составляют то "таинственное присутствие Бога в истории, которое и зовется Промыслом".