|< в начало	<< назад	к содержанию	вперед >>	в конец >|

Часть II
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Традиция, в которой мы живем

Католики (как, впрочем, и не-католики) в наше время в целом не понимают, что им думать об учительном авторитете в Церкви и, в частности, о вероучительном авторитете Папы. В этой и в следующей главах я не пытаюсь исчерпывающе объяснить многие важные вопросы, которые связаны с этой проблемой. Мне важнее помочь понимать такие документы, как энциклика Centesimus Annus, как размышлять над нею. Во второй половине этой книги (главы 5-10) я предложу читателю свое понимание, иногда увязывая его с теми вопросами, которые активно обсуждаются в нашем обществе. Я подчеркиваю: моя интерпретация является только одной из возможных (доказывать это я предоставляю критикам). Но прежде чем приступить к одной из возможных интерпретаций, следует попытаться понять, что это, собственно, за документ - энциклика, как следует соотносить ее с конкретными обстоятельствами.

Все очень просто: энциклика это письмо, которое следует распространить, которое должно циркулировать. Энцикликами можно назвать новозаветные послания апостола Павла, потому что они циркулировали среди различных поместных церквей. Можно назвать энцикликой пастырское послание от епископов Соединенных Штатов (к примеру, послание 1986 года "Экономическая справедливость для всех"). Однако со времен Папы Бенедикта XIV, жившего в восемнадцатом столетии, энцикликами называют лишь папские послания. Папские энциклики более авторитетны, чем пастырские послания или апостолические увещания, но они не столь авторитетны, как, скажем, апостолические конституции. Кто серьезно относится к Папе, должен серьезно относиться и к энцикликам. Энциклики обычно адресуются епископам, а часто - всем верующим католикам. Около тридцати лет назад Папа Иоанн XXIII начал традицию, продолженную последующими Папами: он адресовал энциклики также и "всем людям доброй воли".

Энциклика не относится к числу тех высказываний Папы, которые являются "безошибочными". Последний из Пап, который выступил с заявлением, относящимся к категории "безошибочных", был Папа Пий XII, когда в 1950 году он провозгласил догмат о телесном вознесении Пресвятой Девы Марии. Об энциклике нельзя сказать, что она безошибочна, но это не означает, что она является просто "мнением" Папы. Католическая Церковь учит, что все служение Пап отмечено "особой помощью Святого Духа". Поэтому существует заранее обусловленное согласие с тем, что говорит Папа о вопросах веры и нравственности, заранее принятое на себя послушание этому. Это не просто означает, что к тому, что сказал Папа о вере и этике, относятся с доверием. Речь идет о чем-то большем, хотя и отличном от случаев, определяемых положением о папской "безошибочности". В 1950 году Папа Пий XII сказал: "Когда Папы пишут такие послания, они не осуществляют своей высшей власти как вероучительного авторитета". Та же мысль проводится в "Конституции о Церкви" II Ватиканского Собора. При этом Собор совершенно определенно не одобрил другого, дополнительного утверждения Пия XII о том, что когда энциклика выносит суждение о спорной проблеме, эта проблема "перестает быть предметом для свободного обсуждения богословов".

НЕ ПРОСТО МНЕНИЕ

Эффективность энциклик и их авторитета была ослаблена реакцией на энциклику Павла VI Нитапае Vitae, изданную в 1968 году и посвященную вопросам человеческой сексуальности. Либеральные или "прогрессивные" католики - а они составляют большинство богословского истеблишмента - резко и публично протестовали против учения энциклики, особенно против ее позиции относительно контрацепции. Некоторые историки, изучающие католичество в Америке, полагают, что реакция на Нитапае Vitae более чем что-либо другое подорвала доверие к учительному авторитету папства. Католический "Энциклопедический словарь религий" берет на себя смелость утверждать: "Сегодня общее мнение таково, что невозможно делать какие-либо общие утверждения относительно вероучительного авторитета энциклик. Каждая из них подлежит особому рассмотрению и оценке". А мы берем на себя смелость утверждать, что Папу Иоанна-Павла II не спросили, разделяет ли он это "общее мнение".

Даже после этого, однако, факт остается фактом: и те католики, которые считают энциклики всего лишь мнением Папы по тому или иному вопросу, продолжают цитировать энциклики - иногда весьма избирательно - чтобы продемонстрировать, что Папа "на нашей стороне". Точно так же, некоторые католики-"традиционалисты", которые считают непогрешимым едва ли не каждое папское слово, когда несогласны с какой-нибудь энцикликой, начинают объяснять, почему Папа имел в виду сказать вовсе не то, что он сказал (и делают это с большим искусством). Может быть, большинство католиков из тех, которые вообще читают энциклики, не без труда примиряют их с тем почтением, которое подобает воздавать главному вероучительному органу Церкви. Энциклика не есть последнее слово истины. Она не обязательно является хотя бы самым удачным словом. Но и теоретически, и на практике энциклика - далеко не просто одно из многих частных мнений.

Дело осложняется тем, что именно Папа Иоанн-Павел II в большей степени, нежели его предшественники, использовал энциклики не столько для того, чтобы высказать некоторое авторитетное суждение, сколько для того, чтобы пригласить людей к размышлению. Например, Redemptoris Mater есть размышление о роли Матери Божией в жизни христианина, a Dominum et Vivificantem - размышление о плодах Духа Святого. Эти энциклики соединяют богословие с медитативно-молитвенными размышлениями, и по природе своей ближе к духовным сочинениям, чем к педагогическим или юридическим указаниям. Папа Иоанн-Павел II соединяет различные литературные жанры почти всегда, когда берется за перо, и важно помнить об этом смешении, читая его послания. Человек, который будет искать в них просто указаний и правил, часто будет недоумевать. Папа скорее приглашает читателя вместе поучаствовать в процессе упорядоченного размышления. Текст оказывается более личным, нежели руководящим, хотя, конечно, стоит помнить и то, что личность эта стоит во главе вероучительного органа, являющегося авторитетом для всех католиков.

Истоки человеческих сообществ скрыты в глубинах времен. Другими словами, у них есть своя история, своя традиция. Католическая Церковь - самое древнее и самое крупное из человеческих установлении в мире, и поэтому она обладает единственным в своем роде ощущением исторической преемственности и развития. Фрэнсис Кэнаван в своей книге "Папы и экономика"¹⁹ показывает, что энциклика Centesimus должна восприниматься с учетом той традиции социального учения, которая начинается по крайней мере с энциклики Папы Льва XIII Rerum Novarum, изданной в 1891 г., память о которой Иоанн-Павел II и хотел почтить. Папе приходится с почти болезненной резкостью помнить о том, что все им сказанное или написанное входит в определенную традицию. В Centesimus такое памятование о традиции вполне очевидно. В то же время Иоанн-Павел II уверенно обозначает те моменты, в которых он продвигает традицию далее, как это делали когда-то и Лев XIII, и другие Папы. При написании энциклик действует известная аксиома: чтобы сохранить себя, надо себя изменить.

Проблема преемственности и новизны в христианском учении столь же стара и запутана, как история самой Церкви. Один из первых споров на эту тему запечатлен в 15 главе Деяний Апостолов: апостолы вынуждены решать, следует ли христианам сохранять обрядовые предписания иудаизма. В учении, которое оставил им Спаситель, об этом ничего специально не говорилось. Этот вопрос встал только тогда, когда стало ясно, что христианство не может оставаться внутри иудаизма. Апостолы выразили уверенность, что их решение "угодно Святому Духу и нам". Спустя две тысячи лет появились новые проблемы - или старые проблемы в новых формах - и христиане надеются найти такое решение этих проблем, которое было бы угодно не только им, но и Духу Святому.

ТРАДИЦИЯ ТРЕБУЕТ ВРЕМЕНИ

Проблема преемственности и новизны встает также и в связи с данной энцикликой. Папа твердо поддерживает свободную экономику - это нечто новое, и новое такого рода, что многие истолкователи социального учения католичества, развивавшие традицию совсем в других направлениях (особенно последние десятилетия), оказываются в затруднительном положении. Это относится, как мы уже говорили, к тем, что полагал, что учение Церкви - на стороне социализма, склонно к социализму или предлагает третий путь между социализмом и капитализмом. Centesimus однозначно требует от таких людей изменить ориентацию. Как без боли расстаться со множеством книг, трактатов и учебных пособий по социальному учению католичества, которые теперь в существеннейшей своей части устарели? То, что часто провозглашалось лучшим выражением веры, в свете этой энциклики оказывается ложным истолкованием традиции. А ведь следует признать и то, что предшествующие заявления Папы не предвещали появления Centesimus с той ясностью, которая многим была бы желанна.

Похоже на то, что все - кроме, разумеется, Папы и тех, кто помогал ему в написании энциклики - были по меньшей мере удивлены ее направленностью. Удивлены были и те, чье понимание социального учения Католической Церкви, было поддержано энцикликой, и те, кто получил столь серьезный удар. Последним, без сомнения, понадобится время, что усвоить уроки энциклики. Особенно беспокоиться об этом не нужно: традиция как раз имеет дело прежде всего со временем. Традиция, если она живет, требует времени для развития.

Через несколько дней после появления энциклики один автор отважно опроверг опубликованный комментарий к ней, в котором говорилось, что Centesimus твердо поддерживает демократический капитализм. Смельчак заявил, что еще не имел возможности прочесть энциклику, но отлично знает, что думает Папа по этому вопросу и, следовательно, упомянутый комментарий не может не быть ошибочным. Следует заметить, что многие из тех, кто более всего был дезориентирован кажущимися несовпадениями между этой энцикликой и предшествующими заявлениями Папы, очень охотно выискивают и другие несовпадения. К примеру, среди них часто встречаются люди, которые на протяжении многих лет с энтузиазмом указывали на резкие, как им казалось, сдвиги между позицией II Ватиканского Собора и тем, что они обычно называли "дособорным католичеством". Однако Церковь считает, что ее традиция непрерывна, хотя не утверждает, что эта непрерывность есть нечто самоочевидное и гладкое. Вот почему эта традиция нуждается в авторитете, который бы ее интерпретировал.

Левая католическая организация в Нью-Йорке "Центр попечения" с претензиями быть "сообществом справедливости", не скрывала своего огорчения как от самой энциклики Centesimus, так и от того, как злосчастные "неоконсерваторы" ее истолковывают. Центр пытается истолковать текст благоприятно для себя: к примеру, он утверждает, что когда Папа упоминает "определенное равенство" народов, он призывает к "новому мировому порядку, в котором сверхнациональные организации - нечто вроде всемирного правительства - будут осуществлять необходимый контроль над обществом", чтобы экономика была справедливой. Однако и этот Центр большей частью вынужден признавать, что Centesimus заставляет "сообщество за справедливость" "подумать о необходимости дальнейших размышлений над вопросами, которые достаточно сложны и неоднозначны".

Согласно анализу, проведенному этим Центром²⁰ , Папа не уделяет достаточного внимания неравномерному распределению благ в мире, а его утверждения о всеобщем значении частной собственности, рыночной экономики и демократической политики грозят "культурным империализмом". Центр заявляет, что то, что сама Католическая Церковь организована не демократически, "подрывает доверие к ее заявлениям о том, что достоинство личности требует той или иной формы демократической политики". Центр никак не может решить: то ли неоконсерваторы ошибочно толкуют Centesimus, то ли они просто объясняют документ, за который сами же отчасти и несут ответственность. "Они имели возможность заранее повлиять на восприятие энциклики средствами массовой информации, - заявляет журнал Центра, - и это нанесло ущерб и вероучительной традиции, и Церкви, и общественности Соединенных Штатов". Предполагается, таким образом, что неоконсерваторы в принципе неправильно истолковывают энциклику. А ниже, однако, нам сообщают, что "неоконсерваторы не только по-своему представили энциклику общественности, но и повлияли на ее содержание". Трудно понять, как сочетаются друг с другом эти обвинения.

Легко понять людей, которые пытаются избирательно воспринять изменения, происходящие в вероучении, в угоду своим взглядам односторонне истолковать документы, отражающие эти изменения. Люди всегда склонны аплодировать тому, что подтверждает их собственные взгляды, отвергать то, с чем не могут согласиться. Вряд ли это чисто церковный феномен. Один из способов сопротивления - простое отрицание. Одна из форм отрицания - утверждение, что ничего существенно нового сказано и не было. Вслед за появлением Centesimus появилось множество образчиков отрицания именно такого рода. Мы уже отмечали, как пресса в целом отреагировала на энциклику: ее называли всего лишь "очередной" папской критикой в адрес капитализма вообще, американского капитализма в частности.

Некоторые богословские круги также заявляли, что Centesimus не говорит ничего особенно нового, что она целиком соответствует всем мудрым сиюминутным изысканиям академического богословия, более ранним заявлениям различных церковных чиновников. Такое сопротивление неудивительно. Конечно, полемика с ними особой пользы не принесет, и было бы особенно глупо тратить время на выяснение того, как Centesimus опровергает взгляды таких своих "доброжелателей". Позиции энциклики вполне можно освещать без полемики, а сопротивление ей, скорее всего, просто постепенно исчезнет.

МАТЬ И НАСТАВНИЦА

Есть еще одна группа католиков, для которой обсуждаемое развитие вероучения в энциклике Centesimus может стать предметом беспокойства. Это те, кто верит, что вечные истины Церкви изменяться не могут. Они совершенно не понимают различия между развитием и изменением, Иногда развитие столь незаметно, что почти и неощутимо. Иногда развитие происходит стремительно, так что дух захватывает. Однако изменения отличаются от развития не скоростью, а существом своим. Вопрос в том, признаем ли мы, что новое заявление раскрывает и делает явным то, что до этого присутствовало в скрытом виде? В любом случае, налицо формальная преемственность в авторитете, ибо произносит суждения один и тот же голос. Передовая статья в консервативном журнале "Нэшнл ревью" тепло приветствовала новую энциклику. Передовая была озаглавлена: "И все-таки, Мать и Наставница". Это название должно было напомнить о другой передовице, которая много лет назад появилась как отзыв на энциклику Папы Иоанна XXIII Mater et Magistra. Название тогда было очень запоминающимся: "Mater Si! Magistra No!" ("Мать - да! Наставница - нет!"). С журналистской точки зрения, сказано было прекрасно, с богословской - отнюдь. Официальное учение подчеркивает, что непризнание Церкви и Матерью, и Наставницей одинаково неприемлемо и в 1961, и в 1991 году.

Но традиция, которая не развивается, - мертва. Существует критическая разница между традицией и традиционализмом. Существует великолепный, часто и с пользой цитируемый афоризм лютеранского историка Ярослава Пеликана: "Традиция есть живая вера умерших. Традиционализм есть мертвая вера живых". В 1845 году кардинал Джон Генри Ньюмен так озаглавил свою главную книгу (последнюю перед переходом в католичество): "Эссе о развитии христианской доктрины". Десятилетия спустя он говорил, что те внутренние озарения, которые он пережил, позднее стали частью ортодоксального католического учения²¹ . Некоторые консервативные католики недовольны Centesimus, поскольку энциклика в определенной степени одобряет некоторые аспекты современности. Однако всякое недовольство неуместно, потому что энциклика ясно и даже отважно развивает социальное учение Церкви. Нужно не сопротивляться развитию, а динамично направлять способность развиваться к более полному раскрытию истины.

Один из самых опасных предрассудков современности есть ложное противопоставление традиции и творчества. Предполагается, что традиция имеет дело с мертвым прошлым, а творчество - с живым настоящим. Нам заявляют, что творческая личность отвергает традицию, будь то в искусстве, в науке или хотя бы и в теологии. Но каждое поле человеческой деятельности само по себе есть традиция. Только те, кто глубоко укоренен в традиции, могут творчески развивать и продолжать традицию. Творчество требует смирения, искусства учиться у творчества прошлого. Творчество невежественного и неискусного человека будет всего лишь "самовыражением" - и, к сожалению, современное творчество во многом именно такого рода. Плачущий ребенок - самовыражается. Взрослые, которые требует внимания к своему самовыражению, обычно предполагают без всяких на то оснований, что у них есть, что выразить, и что это я ужасно интересно. Подлинно интересные люди понимают, что они включены в традицию, служат традиции; интересны те традиции, которые интересуются истиной или добром за своими пределами.

Папа Иоанн-Павел пишет, что он предлагает "перечитать" традицию заново: "Тогда мы не только утвердим непреходящую ценность этого учения, но и выявим истинный смысл Церковного Предания, которое, всегда оставаясь живым и животворящим, строит на основании, положенном нашими отцами по вере, особенно же - на том, что «передали Церкви апостолы» во имя Иисуса Христа, ибо Он - Основание, и «никто не может положить другого»". Папа говорит, что его воодушевляет образ "«книжника, наученного Царству Небесному»", которого Господь сравнивает с хозяином, "«который выносит из сокровищницы своей новое и старое»" (3). Папа приглашает людей прочесть энциклику без предубеждений, по-детски, просит их сказать: "Ага!". "Ага, так вот к чему призывает нас традиция!" И, само собой разумеется, развитие традиции не заканчивается этой энцикликой. Предполагается, что живая традиция Церкви будет развиваться, пока Христос не придет во Славе Своей. Каждая ступень традиции должна указывать на это чаяние высшего и полного осуществления человеческого стремления к Истине.

ДЕМОКРАТИЯ И СВОБОДА ОБСУЖДЕНИЯ

Каждая церковь, каждое значительное человеческое сообщество должны решать вопрос передачи и истолкования традиции. Традиция есть верность истине, поддерживаемая на протяжении веков. У Католической Церкви есть особое понимание того, как следует авторитетно передавать и истолковывать традицию. Католики признают, что другие церкви избирают другие пути, и по крайней мере некоторые католики считают чужие пути более привлекательными по сравнению с католическим. В американском протестантизме церкви обычно определяют свое вероучение через посредство различных комитетов и соглашений. В отличие от Католической Церкви, у них нет "магистерия", вероучительного органа, обладающего соответствующим авторитетом. По мнению некоторых католиков, протестантизм в этом отношении более "демократичен" и, соответственно, хорош.

"Центр Попечения", который мы упоминали выше, в своем анализе жаловался на то, что со времени II Ватиканского Собора Церковь была крайне непоследовательна или даже лицемерна в вопросе о демократии. Церковь говорила много добрых слов по адресу демократии в политике, но жестко отстаивала антидемократическую и иерархическую структуру управления внутренней жизнью Церкви. Существуют различные взгляды на необходимость демократизации церковной жизни, и они отражают различные представления о самой Церкви - или, говоря богословским языком, различные экклезиологии. Если Церковь есть по сути своей добровольное объединение, созданное людьми со схожими убеждениями и устремлениями, то устройство этого объединения целиком определяется создавшими ее людьми, и тогда демократическая модель, конечно, является очень симпатичной.

Если же Церковь есть общество, основанное Христом на основании традиции апостольской власти, если она есть "Мистическое Тело Христово" или "Народ Божий", существующий и в вечности, то, видимо, ее внутренняя жизнь будет строиться на совершенно других основаниях. Католическая Церковь последовательно рассматривает себя как уникальную организацию, структура которой резко контрастирует с любыми социальными структурами, с которыми она соседствует. Демократическое устроение несовместимо с устроением Божественным. Демократия призвана не искать истину, а достигать политически действенных соглашений на основании определенного компромисса, при котором различные взгляды на истину сосуществуют. В Centesimus Папа отмечает, что возможность демократии сама покоится на некоторых истинах, в том числе и на тех, которые провозглашает Церковь. Но сама демократия не занимается определением истины. Признать, что истина есть только то, за что голосует большинство, значило бы признать, что истины нет вообще.

В 1990 году газета "Филадельфия инкваэрер"²² в передовице, где горячо защищалось "право на аборт", заявила, что Католическая Церковь есть нечто "не-американское". Разгорелся скандал. Многие католики были оскорблены подобным выражением, от которого пахнуло древней неприязнью к "папистам", и заявили совершен но справедливый протест. Однако если считать самой характерной чертой "американскости" определение истины путем демократического голосования, то Католическая Церковь действительно не может названа "американской".

С этой точки зрения, обругать "неамериканской" можно любую конфессию, любое вероисповедание, которое считает, что источник истины находится не в ней самой. То есть, Отцы-Основатели Соединенных Штатов, провозгласившие, что они "придерживаются следующих истин", отличаются "антиамериканским" духом, потому что речь шла об истинах, которые не были проголосованы демократически. Наш политический строй стоит, оказывается, на "самоочевидных" предпосылках. Но, конечно, в логике, согласно который Отцы-Основатели больны антиамериканизмом, есть какой-то вывих. Этому есть альтернатива: признать, что демократия есть истина, которая должна основываться на чем-то высшем, нежели истина демократии. Истины, от которых зависит демократия, хранятся именно теми структурами, которые по самой своей природе не могут руководствоваться демократическими принципами.

И все же нельзя отрицать того, что большинство религиозных групп в Соединенных Штатах построены на принципе "свободной церкви" и претендуют на то, чтобы быть более или менее демократичными в своих отношениях с истиной. Впрочем, кто знаком с этими церквами, знает, что они далеко не так демократичны, как явствует из их уставов. Как в любом государстве самым нерушимым правительством является бюрократия, так и в этих конфессиях нерушимо правит бюрократия, расположенная на уровне государства в целом или отдельной области. Комитеты подбирают "демократически", то есть с учетом политических обстоятельств, а исход всякого богословского собеседования стараются сдирижировать заранее. Когда же возникают действительно важные разногласия, единственно эффективным становится обращение к большинству. Меньшинству остается сгруппироваться для последующей борьбы за голоса либо покинуть конфессию и основать новую церковь. История американского протестантизма как раз и переполнена такого рода расколами.

"Демократический" способ имеет свои плюсы и минусы, но дело не в них, а в том, что демократически можно определить не истину, а точку зрения, которая политически навязывает себя как воля большинства. Конечно, может быть и так - и очень часто бывает так - что воля большинства в том или ином вопросе совпадет с истиной. Несмотря на отсутствие эффективного вероучительного авторитета, большинство протестантских церквей сохранили поразительно много из того, что исторически являлось частью ортодоксального христианства. Теоретически решения принимаются демократическим способом, который пытается примирить частные мнения, каждое из которых основано на авторитете Писания. Практически же большинство конфессий живут на запасе традиции, даже если они подчеркивают, что отвергают авторитет традиции. Самые твердокаменные, ориентированные исключительно на Библию баптисты, к примеру, обычно принимают учение первых церковных Соборов о двух природах во Христе и о Святой Троице, хотя этих догматических формул в таком явном виде нет в Библии. Так что и более демократические формы управления церковью не исключают руководства Духа Святого. Однако католики настойчиво указывают на то, что Иисус обещал водительство Святого Духа не через посредство правления большинства, а через апостолов и их преемников.

ИСТИНЕ ЗАПОВЕДАНО БЫТЬ СВОБОДНОЙ

Лишь немногие католики решатся утверждать, что в реальной жизни Католической Церкви вовсе нет проблем с вероучительным авторитетом и его функционированием. Ведь это почти чудо, до сих пор вокруг нас есть люди, которые думают, что католичество есть монолитная структура, в которой каждый двигается в соответствии с официальной установкой. Многие католики с ностальгией или с испугом оглядываются на прошлое, когда на Церковь можно было глядеть таким образом. На самом же деле Католическая Церковь разнообразна и, можно даже сказать, разновелика. Сообщество из почти миллиарда человек, представляющих каждый язык, расу и культуру, не может не выражать свою веру разными путями. И в этом смысле Церковь является "католической" в смысле, который ставит в тупик любого, кто захотел бы привести ее разнообразие к одному знаменателю. Духовенство неослабно стремится к тому, чтобы было ясно: во всей этой пестроте выражается одна вера, но стремление это не всегда успешно.

Вероучительный авторитет Папы и епископов обычно рассматривается как проистекающий из их связи и зависимости от апостольской традиции. И католики, и не-католики удивляются, когда они слышат, что в Католической Церкви больше подлинной свободы, чем в конфессиях, построенных на демократических началах. Тем не менее, именно об этом часто говорят протестанты, принявшие католичество. Они утверждают, что в Католической Церкви больше свободы, поскольку, как часто повторяет Иоанн-Павел II в Centesimus, "истине заповедано быть свободной". Это подлинная свобода обсуждения и дискуссии, поскольку высшим арбитром при этом является не чье-то частное мнение, не политически окрашенная позиция религиозной организации, не конфессиональный документ эпохи Реформации. Высшим арбитром здесь считается Великое Предание вечной Церкви, сосредоточенное на откровении Бога о Себе, данном в Иисусе Христе в соответствии с апостольским свидетельством. Католическое духовенство - магистерий - считает себя не господином, а слугою этого Великого Предания.

Иначе говоря, католичество считает, что его служителям поручено следить за порядком во время непрерывного общения, каковым является размышление апостольского христианства об откровении Божием, явленном в Иисусе Христе. Это общение упорядочивается, по одному из любимых выражений кардинала Йозефа Ратцингера, "структурой веры". Ратцингер, являющийся префектом Конгрегации Вероучения и своего рода мерилом богословской точности, предпочитает это выражение выражению "иерархия истин", которое часто употреблялось после II Ватиканского Собора. Выражение "иерархия истин" подразумевает, как отмечалось, что существуют какие-то "низшие" положения, которые можно игнорировать без ущерба для "высших". Напротив, выражение "структура веры" подразумевает, что существует внутреннее соответствие всех положений вероучения, при котором и самые периферийные моменты соотнесены с центром - с откровением Бога во Христе.

С этой точки зрения, главное в том, что речь идет не о подчинении своей веры или поведения тому или иному официальному предписанию. Главное - войти в глубину структуры веры, где центром является Господь Иисус Христос, воплощенная Истина, О чем бы мы ни говорили, начало и конец нашего пути, и весь наш путь должны быть христоцентричны. Сравнение с общением здесь очень удачно. Когда люди общаются по-настоящему, то говорят не все сразу, говорят не одно и то же, и говорят не с одинаковой авторитетностью. Нетрудно догадаться, что возможна и противоположность общению - просто болтовня или бесконечное препирательство о политике (впрочем, разве это не одно и то же?) Какой может быть разговор, когда каждый волен говорить что угодно, так что до подлинно важных вещей речь никогда и не дойдет. Создается удушающая и скованная обстановка, когда каждый пытается утвердить свою правду или правду своей группировки, но когда все в целом и не надеются выяснить главную, единственную истину, а потому и разговор уходит в сторону от главного.

Именно в этом духе можно ответить тем католикам, которые ратуют за более американский, за более демократический способ определения церковного курса. Учительное единство епископов в союзе с Папой открывает множество инициативных источников общения, которое проходит живо и в то же время все участники слушают друг друга с уважением и ответственностью. Конечно, так бывает не всегда. Можно сказать, что человеческое не работает, как задумано в идеале. Хотя Церковь основана Богом и водится Его Духом, она все же является очень человеческим организмом. Почти все члены Католической Церкви согласны друг с другом в том, что можно улучшить деятельность церковного магистерия. Некоторые предложения по улучшению этой деятельности кажутся весьма сомнительными. Например, католики упорно сопротивляются идее, будто богословы могут составить нечто вроде "параллельного магистерия": ведь богословы замкнуты в своем академическом цеху; не принимается и идея организовать национальные церкви на демократических началах. У обоих этих моделей альтернативного вероучительного авторитета есть свои рьяные сторонники, но есть и противники, которые утверждают, что реализация таких идей приведет к сужению кругозора, к росту фанатизма среди участников церковной жизни, к тому, что общение церковное отклонится от Истины - своего единственного центра.

КРУГ ОБЩЕНИЯ

Гилберт Честертон, став католиком, заметил, что изнутри Церковь оказалась еще больше, чем выглядела снаружи. Это наблюдение недалеко от истины, а объясняется такой феномен тем, что учительный авторитет в Церкви выстроен так, что живая вера умерших соучаствует в нем. Таким образом Церковь оказывается в состоянии противостоять диктатуре настоящего, которое предпочитает подчинять интеллект своим сиюминутным прихотям. Честертон назвал традицию демократией умерших, и это одно из лучших объяснений предания. Апостолы Петр и Павел, Игнатий Антиохийский, Фома Аквинат, Екатерина Сиенская, Роберто Беллармино и Папа Иоанн XXIII, - все участвуют в нескончаемом общении Церкви. Участвуют в нем и Мартин Лютер, Джон Кальвин, Роджер Уильяме, Рейнхольд Нибур, - как бы ни далеки были от совершенства их отношения со вселенской Церковью.

Я уже писал подробно (см. The Catholic Moment, 1987 и 1990) о том, что мы, современные люди, с поразительным трудом различаем авторитетное от авторитарного. Особенно трудно это дается, когда речь идет об учении Церкви. Современная мысль решительно "повернулась к субъекту", и в результате ум субъекта оказался на грани расстройства. Поворот к субъекту стал означать не тот простой факт, что "я" можно обозначить как центр, который воспринимает реальность, а то, что "я" является центром, производящим реальность. Истину, которая не подтверждена автономным "я", которая не изобретена автономным "я", считают чужой и потому ложной. ум, вывихнутый таким образом, неизбежно сочтет церковное учение авторитарным. Но люди, которые признают, что существует правда, не зависимая от них, правда, которую открывали и до них, с облегчением воспринимают определенного рода ссылки на чужое мнение как некоторые авторитетные опорные точки в ходе общения, которое для них есть нечто, длящееся веками. Освободившись из темницы автономного "я", такие люди вступают в свободу совместного поиска истины, которая лишь тогда может понята в совершенстве, когда мы глядимся не в туманное зеркало, а смотрим "лицом к лицу" (1 Кор ¹³)-

Для католического мышления о социальной ответственности энциклика Centesimus Annus является именно такой авторитетной опорой. Она не является решающим словом в том смысле, что она не содержит в себе окончательного решения обсуждаемых проблем. Но она определяет многое для католиков, обсуждающих эти проблемы. Последнее слово, полагаем мы, скажет Господь, придя во славе. Однако мы надеемся, что предпоследнее слово Церкви в значительной степени предвосхищает Его последнее слово. Впрочем, вряд ли Христос или Его последователи тогда будут интересоваться вопросами социальной справедливости. Но такой документ, как Centesimus, очень важен для решения интересующих нас сейчас проблем. Энциклика помогает людям, которые придают значение своему участию в общении всех католиков, понять, на какой стадии это общение находится.

Папы обладают огромным авторитетом, и именно поэтому им приходится тщательно ограничивать круг проблем, по которым они высказываются, пользуясь всем своим авторитетом. Папский авторитет нельзя разменивать на каждую мимолетную мысль и случайное суждение, которые придут Папе на ум. Предполагается, что Папа сам делает себя подотчетным традиции. Например, в Centesimus Папа предложил приглядеться к тому, что означает понятие "структура веры" для углубления ответственности католиков за верное устроение общества. Католики откликаются на это предложение не пассивно, приняв папскую идею, а активно участвуя в ее разработке. Католик должен не думать как Папа, а думать вместе с Папой.

Католики подчеркивают, что они не являются приверженцами Папы, и Папа от всего сердца с этим согласен. Быть католиком означает быть приверженцем Бога во Христе Иисусе, быть приверженцем Тела Христова - Церкви, установленной церковной иерархии, затем быть приверженцем служения апостола Петра в Церкви, а вот это служение осуществляется Папой. Он servus servorum Dei - слуга слуг Божиих. Но в то же время нельзя, однако, воспринимать эту последовательность материально, как будто бы душа человеческая действительно двигалась от одной инстанции к другой. Это и не детали конструктора, которые можно рассыпать и собрать в произвольном порядке. Это все составляющие структуры веры. Они сцеплены воедино. За последние сто лет слово "интегристский" стало ассоциироваться с определенными извращениями церковного авторитета, так что само звучание этого слова уже подозрительно; а было бы очень уместно назвать "интегрированной общностью" все то, чему преданы католики.

С этой точки зрения, если мы говорим, что высказывание Папы авторитетно, это не значит, что теперь все остальные должны умолкнуть. Напротив, Папа высказался для того, чтобы дать новый импульс и направление разговору, общению, в котором участвуют все. Подчеркнем еще раз: он обратился не только к католикам, но ко всем христианам и, более того, ко всем людям доброй воли. В наше экуменическое время многие согласятся с тем, что всякий человек, которому небезразлична роль христианства в мировой истории, должен прислушаться к голосу Римского Епископа, хотя бы каждый остался при своем особом мнении о характере авторитетности этого голоса.

ОБЯЗЫВАЮЩИЕ АРГУМЕНТЫ

Существует, без сомнения, благонамеренные католики, которые с успехом игнорируют мнение Папы заявляя, что принимают его, не читая. Конечно, все католики должны бы брать энциклику в руки с внутренней готовностью согласиться с нею. Но если мы согласимся с тем, что Церковь есть подлинное общение, то первое, что католик обязан сделать с энцикликой - это ее прочесть. Если исключить явление, которое иногда называют "слепой верой", человек не может согласиться с энцикликой, пока он ее не прочтет, не усомнится в каких-то ее положениях, не поспорит с ней, не переварит ее, не сделает ее своей. Этот Папа менее всех других склонен делать заявления, которым верующие просто должны подчиняться. Он выдвигает аргументы в расчете на то, что кто-то их обсудит. Когда говорится о том, как люди должны относиться к слову, сказанному вероучительным авторитетом, часто употребляют выражение sentire cum Ecclesia - "мыслить вместе с Церковью". Но чтобы мыслить с Церковью, надо прежде всего начать мыслить.

Конечно, не каждый католик обязан читать все, написанное Папой. При нынешнем Папе такая обязанность была бы очень даже обременительной. Только в 1991 году Папа издал две чрезвычайно актуальные энциклики - одна о всемирной миссии (Redemptoris Missio), и Centesimus. Кроме того, десятки его выступлений относятся к категории очень важных. Кто-то, изрядно преувеличив, заметил, что для чтения всех документов нынешнего понтификата следует нанимать отдельного человека с полным рабочим днем. Все читают те, у кого есть соответствующее призвание или еще какие-то причины; впрочем, и эти люди вряд ли читают совсем все. Но католики могут благодарить Бога за то, что можно быть добрым католиком, не разбираясь во всех нюансах папских выступлений.

Однако люди, которые хотят разбираться в социальном учении Католической Церкви, должны прочесть Centesimus и внимательно разобраться в ее аргументации. Казалось бы, это очевидная вещь, но в современном католичестве потому подлинное общение так часто подменяется какофонией, что многие католические богословы не только не признают за Папой какой-либо авторитет, но и не вполне уверены, что он вообще имеет право участвовать в разговоре на церковные темы. Говорят, что Папа Пий XII сказал одной даме, с энтузиазмом рассуждавшей о чуде веры: "Помилуйте, я ведь тоже католик!" Папа Иоанн-Павел II тоже мог бы напомнить, что и он - католик; ведь сегодня о католическом вероучении говорят с почти естественным пренебрежением к тем опорам на авторитет, благодаря которым католичество существует как понятие. Один очень прогрессивный богослов недавно сказал по телевизору, когда его попросили прокомментировать какое-то заявление Папы: "Вы не должны путать католическое учение с тем, что говорит Папа". Разумеется, католическое учение в полноте своей больше того, что говорит Папа, но и сказанное Папой имеет же некоторое отношение к католическому учению! Иначе, думается, слово "католический" стало бы обозначать просто некоторое сообщество людей, а оно обозначает то сообщество, которое определяется как имеющее общение с Римским Епископом.

Наконец,- чтобы довершить обзор различных откликов на Centesimus, следует упомянуть другой набор возражений. Раздавались они с разных сторон, но лучше всего их сформулировал Питер Стейнфельс в маленьком эссе, опубликованном "Нью-Йорк Таймс"²³ . Его беспокоит то, что способ аргументации, к которому прибегает Папа Иоанн-Павел II в своей энциклике, "может ослабить его же собственный настоятельный призыв искать и говорить правду". К примеру, Centesimus говорит о Папе Льве XIII как о человеке, который обладал замечательным даром предвидения. Стейнфельс пишет, что Иоанн-Павел II возводит к учению Папы Льва такие достижения, как укрепление религиозной свободы и смягчение пороков капиталистической системы. Папа четыре раза цитирует энциклику Льва XIII Libertas Praestatissimum (1888 год) в обосновании мысли, что права человеческой совести должны основываться на преданности истине.

Однако Папа умалчивает о том, говорит Стейнфельс, что в той же самой энциклике Лев XIII осудил отделение Церкви от государства как "фатальную теорию", а свободу вероисповедания расценил как "деградацию". С точки зрения Стейнфельса, в Centesimus "было бы тщетно искать упоминания о том, что религия и верующие, включая многие не маргинальные католические группы, оказались причастны к национализму, милитаризму и даже к тоталитаризму, или о том, что атеисты и даже социалисты бывали выдающимися борцами за права человека, пока верующие отсиживались в тылу". "Некоторые полагают, - пишет Стейнфельс (и кажется, что в число "некоторых" он включает и Папу), - что нельзя быть в Ватикане и одновременно говорить об ошибках, совершавшихся здесь".

РАЗЛИЧНЫЙ ПОДХОД К РЕАЛЬНОСТИ

Выше уже говорилось, что в Centesimus Папа сказал, что он "перечитывает заново" социальное учение католичества. Слова "перечитывая заново" взяты в кавычки в самом тексте энциклики, и это дало основания предполагать, что Папа показывает тем самым: перечитывать традицию он будет весьма творчески, но не хочет выпячивать себя на первый план. Стейнфельс и другие обеспокоены тем, не является ли перечитывание истории на самом деле - ее переписыванием, и не подрывает ли переписывание истории то, что энциклика говорит о приверженности истине. Это важный вопрос. Можно было бы ответить в том духе, что Папа пишет не академическую историю. Он явно не считает своим долгом писать историю идей, как этой делают историки. Он пишет как архипастырь Церкви, его цель - показать, как Дух Святой руководит развитием традиции. Стейнфельс пишет "Нечистая игра вокруг Centesimus Annus приводит к тому, что в Церкви начинается борьба сторонников различных экономических теорий, а к тому же Церковь разделяется на тех, кто хочет признать реальность изменений в церковной жизни и проанализировать их, и на тех, кто хочет говорить только о преемственности".

Стейнфельс, видимо, не различает различные способы говорить о реальности. Он считает единственно правильным один способ речи, заявляя, что только он имеет дело с "реальностью", между тем как другие говорят о чем-то ином, о чем-то меньшем, нежели реальность. Если справедливы притязания церковного учения, то живая традиция живет не только научно определяемыми "фактами", которые сегодня многими почитаются за единственную реальность. Традиция живет так же интуицией, исполненной верой и водительствуемой Духом Святым. Например, и протестанты, и католики хорошо знакомы с библеистикой историко-критического направления, которая направлены на добывание "фактов", которые якобы спрятаны под библейскими текстами. Ученые такого направления могут сделать много полезных открытий, но открытия эти сами по себе ничего не значат. Библия тем и интересна, потому ее и изучают, что она - не только древность, интересная одним историкам, но именно потому, что она - текст, священный для неумирающего сообщества верующих людей.

Это сообщество неустанно размышляет о своем отношении к единственной высшей Истине, то есть, к откровению Бога о Себе в Иисусе Христе - и благодаря этому открываются истинность, смысл того или иного конкретного библейского текста. Аналогичным образом, древние Отцы Церкви открывали в Ветхом Завете истины, которые современным историкам кажутся весьма причудливыми. К примеру, историк затруднился бы доказать, что автор Быт 3,15 ("И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее") имел в виду Матерь Божию и Ее Сына. Однако большинство христиан и по сей день считают, что Отцы Церкви, использовавшие аллегорию, аналогию, типологию и другие способы истолкования, помогают понять истинность и реальность Ветхого Завета. Если бы христиане не "перечитали заново" Ветхий Завет в свете Иисуса, Которого мы называем Христом, то в Церкви победил бы Маркион (ум. 160), считавший, что Церкви следует вообще отвергнуть ветхозаветное откровение.

Традиция, в этом смысле, есть постоянное удивление давно знакомым вещам. Многие христиане не думали о Христе или о Троице в терминах, которые сейчас считаются ортодоксальными, до того, как эти термины были выработаны на вселенских Соборах. Или вот более свежий пример. II Ватиканский Собор, безусловно, развил учение о религиозной свободе по сравнению с тем, чему учила Церковь ранее, особенно в эпоху Контр-Реформации, начавшуюся в шестнадцатом веке. Если кому-то очень хочется, он может говорить о таком развитии как о разрыве с более ранним учением, как о противоречии ему. Однако если человек намерен "думать вместе с Церковью", он обнаружит, что II Ватиканский Собор развивал, раскрывал и разъяснял традицию в свете "новых вещей". Важно и то, что при этом заново открывались более ранние аспекты традиции, отошедшие в тень из-за реакции на Реформацию, из-за антихристианских или, в частности, резко антикатолических тенденций современности. Соборы и Папы занимаются не просто историческим анализом. Они видят себя не в роли аналитиков, они пастыри и наставники, - ведь они направляют непрерывное общение и размышление об истине общины верных.

Иногда в католической мысли и благочестии те, кто учит, резко отделяются от тех, кто учится. Тогда говорят, что Папа и епископы составляют "Церковь учащую", в то время как верные образуют "Церковь учащуюся". Такое различение может быть очень полезным, но оно не противоречит утверждению, что те верные католики, которые вполне усвоили учение, могут стать учителями других. Кроме того, есть "разум верующих" {sensum fide-Hum), и "Церковь учащая" обязана его знать и уважать. Более того, "Церковь учащая" сама постоянно учится. К примеру, в энциклике Centesimus Папа не скрывает, а, напротив, подробно объясняет, чему он сам научился от "новых явлений", которые история предложила вниманию Церкви. Этот учитель, как и все хорошие учителя, хочет показать, что он сам является и учащимся.

Кажется несомненным, что Папа подчеркивает преемственность, а не разрыв. То, что он сосредоточен прежде всего на неразрывности и жизненности традиции, вполне понятно. Конечно, Стейнфельс правильно говорит, что не все те события прошлого, на которые ссылается Папа, взяты непосредственно из церковной сокровищницы. Но ведь история Церкви не существует сама по себе. Нет смысла опровергать утверждение Стейнфельса, что развитие церковного вероучения со времени Папы Льва XIII "определялось не столько собственными размышлениями Пап, сколько американским опытом разделения Церкви и государства, идеями Просвещения и даже, возможно, некоторыми атеистами". Стоит ли, однако, противопоставлять одно другому? Точно так же, как невозможно объяснить Никейский Собор 325 года без учета политики императора Константина, как невозможно понять Тридентский Собор без Реформации, точно так же и с Centesimus: проблемы, которым посвящена эта энциклика, настойчивее всего поднимались силами внецерковными, а часто и силами антицерковными. Но ответ Церкви сам по себе является, тем не менее, частью собственной истории Церкви.

ПРОДВИГАЯСЬ К АДЕКВАТНОСТИ

С католической точки зрения нет смысла юлить и отрицать, что в прошлом ответы Церкви на многие проблемы были неадекватными. Если бы те ответы были вполне адекватными, то не было бы необходимости в развитии; не было бы, в сущности, необходимости и в авторитетном вероучительном органе. Но мы говорили о том, что совершенное, адекватное понимание полноты истины есть эсхатологическая надежда, связанная с ожиданием второго пришествия Спасителя во славе. Христиане доверяют обетованию Иисуса: "Не оставлю вас сиротами ... Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам" (Ио 14. 18, 25). Экуменические дискуссии среди христиан привели к выводу, что обещанное водительство Духа осуществляется через апостола Петра, через "Петрово служение". Католики убеждены, что служение апостола Петра осуществляется Епископом Рима, которого они считают преемником Петра, и теми епископами, которые находятся в общении с ним.

В Своем обетовании Спаситель употребил слово "напомнить". Это показывает, что всякая передача и истолкование традиции всегда является одновременно процессом возвращения и возобновления. "Новые явления", действительно, имеют место, но понимание всего нового неразрывно связано с непрерывно длящейся историей. Эта история рассказывается человеческим голосом - и голос Папы является ведущим, авторитетным, определяющим. Но история рассказывается голосами всех христиан. В определенном и очень важном смысле, все христиане являются историей, ибо история Церкви есть история людей, водимых Духом Святым среди "новых явлений". Католики послушно внемлют голосу Папы, но помнят при этом, что "послушание" (oboedientia) происходит от oboedire, что значит "слушать активно". Послушание в этом смысле есть не пассивность, а согласие на соучастие.

Как израильтяне во время блужданий по пустыне собирались, конечно, в своих шатрах, чтобы вспомнить то, что с ними произошло, и поразмышлять о том, что прошлое означает для будущего, так и христиане, находящиеся на пути к Царству, постоянно обсуждают друг с другом путь пройденный и путь предстоящий. Это церковное общение - не научная конференция. Это разговор людей, устремленных к важной цели, разговор паломников, разговор о самым неотложном. Христиане с готовностью признают тот факт, что многому они научились у не-христиан, а многому - у тех, кто называет себя врагами христиан. Если бы Церковь была научным семинаром, христиане могли бы поговорить о "вкладе" Вольтера и Ленина в христианское понимание, скажем, религиозной свободы. Но было бы чересчур ожидать, что паломники "воздадут должное" тем, кто провозгласил себя их смертельными врагами. Так в повседневной жизни люди учатся на ошибках, мудреют благодаря страданиям, но, однако, никто не восхваляет за это ошибки и страдания. Мы не благодарим Гитлера за то, что он показал нам всю мерзость антисемитизма, хотя без Гитлера, возможно, люди бы не осознали, насколько глубоко это зло.

Конечно, не все, находящиеся за пределами общины, являются ее врагами. Христиане относятся к нехристианам прежде всего, как к потенциальным членам Церкви. Тем не менее, враги у Церкви есть. Когда христиане утверждают, что Иисус Христос есть Господь, они утверждают, что больше никто и ничто Господом не является, - а это автоматически создает им множество неприятелей. В Centesimus Папа не отрицает "реальность" разрывов в церковном опыте или того, что внешние по отношению к Церкви силы повлияли на Церковь. Папа просто говорит о христианстве так, чтобы стало ясно, что он - христианин. Было бы странно, если бы он поступал иначе.

Следует заметить, однако, что Питер Стейнфельс поднимает вопросы, на которые хорошо было бы когда-нибудь в будущем получить ответ со стороны Пап. Папа - не руководитель научного семинара, но Папа и не сектантский проповедник. Он выступает публично, он обращается к "людям доброй воли", которые принадлежат к различным традициям общения. Его слушатели (среди них много католиков) настолько поверят рассказу о том, как Церковь пришла к поддержке демократии, религиозной свободы и свободной экономики, насколько в рассказе будет признана роль не-католических и даже антикатолических сил, которые побудили Церковь пересмотреть свои предыдущие высказывания. Церковь, верная истине, не должна бояться истины, не должны бояться и того, что какие-то элементы истины защищают ее враги. Вновь заметим, что, если бы учение Церкви в какой-то момент сформулировали абсолютно адекватно, не было бы нужды в живом вероучительном авторитете, каковым является возглавляемый Папой магистерий.

ПОСЛУШНЫЕ И ПРИОБЩЕННЫЕ

Католики, таким образом, должны отзывчиво внимать тому, что говорит Папа; ведь быть в общении с Папой означает, помимо прочего, быть его собеседником. Быть в общении с Папой, согласно нашей вере, означает быть в общении с институтом, в котором на протяжении веков "центрируется" христианское сообщество. Вот почему католики считают, что они не слепо подчиняются авторитарному режиму, а откликаются на призыв авторитета. Они делают это не из мазохизма, не из тупого конформизма. Они делают это, не отрекаясь от личной ответственности. Напротив, католики говорят, что быть с истиной они стремятся именно для того, чтобы быть ответственными. Стать перед авторитетом необходимо человеку, чтобы стать самим собой. Католики верят, что их верность чему-то, что больше их, делает их чем-то большим, чем они были бы сами по себе. Иначе говоря, свобода не есть верность своему "я", свобода есть "я", достигнувшее освобождения в истине. Мы уже говорили о том, что именно католическое понимание истины и свободы расходится с господствующими традициями современности, которые рассматривают "я" как нечто автономное.

Не-католикам обычно очень трудно понять отношение верующего католика к папскому авторитету. Им кажется, что такое отношение обязательно сводится к бездумному раболепию и прислужничеству. Официальное католическое учение призывает верующих к добродетели "послушания". Послушание означает готовность к научению, близкую к отзывчивости. Это замечательное слово, но оно отравлено и, быть может, навсегда. В американском варианте английского языка слово "послушание" (docility) означает качество, уместное в осле, но не в человеке. Поэтому лучше, может быть, обозначить то качество, которое необходимо для "послушания", как вдумчивое уважение и незаторможенная восприимчивость. Католики - во всяком случае, серьезные католики - действительно хотят думать вместе с Церковью и признают, что Папе дана уникальная позиция и уникальная благодать, позволяющие ему выражать то, что думает Церковь.

Но что, если Папа изменит своему долгу? Этот вопрос очень беспокоит христиан-протестантов, и беспокойство это вполне объяснимо (оно встречается и у очень многих католиков). Некоторые протестанты откровенно признают, что они нуждаются в католичестве как в вечном центре исторического христианства, хотя совесть не позволяет им заставить себя поддерживать этот центр. С другой стороны, некоторые апологеты католичества предлагают взглянуть на риск централизации с противоположной точки зрения. Они прямо-таки восхищаются числом "дурных пап", которые были в Церкви на протяжении веков. То, что Церковь все-таки выжила, несмотря на стольких недостойных понтификов, - заявляют они, - есть лучшее доказательство того, что это есть подлинная Церковь Христа. Такой взгляд, безусловно, помогает оценить способность папства к выживанию, но все-таки это немножко похоже на то, как если бы лучшим водителем считали того, который много раз попадал в автокатастрофы, но все-таки выжил.

Доверие не слепо. Доверие, достойное своего имени, есть доверие с широко открытыми глазами. Вера не противоположна сомнению, вера должна пройти через горнило сомнений. Это справедливо, когда идет речь о доверии людей друг к другу, будь то муж и жена, друзья, соратники в любом важном деле. Доверие всегда может быть обмануто. Некоторые католики считают, что это относится и к тому доверию, которое они возлагают на авторитет Папы. Но, разумеется, так считают не все католики. Один философ, который хочет быть очень ортодоксальным католиком, заявил недавно во всеуслышание, что если Папа провозгласит, что дважды два - пять, он мгновенно в это поверит. Безупречно ортодоксальный, но более вдумчивый католический богослов в ответ вспомнил изречение Витгенштейна: кто полагает, что дважды два - пять, ошибается, но кто говорит, что дважды два - сорок семь, может быть, озарен интересной идеей. "Так что если я услышу, что Папа утверждает, будто дважды два равно пяти или любому другому, кроме четырех, числу, - сказал этот богослов, - я сочту своим долгом надеяться, что Папу осенила какая-то интересная идея. Однако, если внимательное рассмотрение покажет, что он хотел всего лишь сказать, что дважды два равно пяти, я публично заявлю - если от меня потребуется что-либо сказать, - что я, вероятно, неправильно понимаю Папу. А частным образом я буду молиться о его скорейшем выздоровлении".

Так что не нужно оказывать католичеству медвежью услугу, изображая католическое послушание Папе чем-то вроде слепого подчинения папскому авторитету. Голос Папы авторитетен, но есть и другие авторитетные голоса. Есть голос Писания, исторической традиции, разума, опыта, "здравого смысла верующих". Авторитет Папы, по собственному папскому определению, заключается в служении истине, которая не целиком воплощается в служении и личности Папы. Католики могут гипотетически вообразить возможность того, что какой-нибудь Папа заявит, что Бог имеет не три ипостаси, а четыре, или что хлеб и вино в Евхаристии остаются всего лишь хлебом и вином. Теоретически это возможно, и если это случится, то, вероятнее всего, такого Папу быстро объявят сумасшедшим и удалят на покой. Но все-таки разумные люди живут без учета подобных теоретических случайностей. В мире невероятных возможностей живут одни параноики и люди, от рождения неспособные к доверию.

НЕЧТО АМОРФНОЕ И БЕСПЛОТНОЕ

Мыслить с Церковью означает, прежде всего, мыслить. Наше понимание истины всегда будет лишь частичным, учитывая, что времени у нас не бесконечно много. Но христиане веруют, что на жизненном пути и в истории Церкви их сопровождает Христос, Дух Святой, обетованный апостолам, и - в это веруют католики - апостол Петр, которому поручено "утверждать братьев" (ср. Лк 22,32). Не-католики, которые признают, что Писание говорит об особом "служении Петра", должны бы задуматься над тем, как еще может осуществиться это служение, как не через посредство Рима и тех епископов, которые состоят с Римом в общении. Теоретически, конечно, можно предположить, что водительство Петра есть идея, которая и должна оставаться только принадлежностью Писания. Теоретически, служение Петра могло превратиться просто в идею без всякого организационного выражения. Теоретически, водительство Петра могло оказаться связанным не с Римом, а с каким-то другим церковным институтом. Но теоретическое христианство быстро превращается в нечто аморфное и бесплотное.

С точки зрения католичества, "структура веры" всегда и начинается, и заканчивается Христом. Отклик на авторитет Папы не есть вещь в себе. Существует последовательность авторитетов, и откликаемся мы, в конечном счете, Богу во Христе Иисусе. Так что мы утверждаем, что единственно Христос, Которого может познать человек, есть Глава Церкви, а Церковь есть Его тело. По словам II Ватиканского Собора: "Эта Церковь, основанная и организованная в этом мире как общество, осуществлена в Церкви католической, управляемой преемником Петра и епископами, находящимися в общении с ним" (Lumen Gentium, 8). Католики веруют, что именно таким образом наиболее правильно и полно организуется Церковь, что именно в Риме следует выслушивать голос апостола Петра.

То же учение Католической Церкви гласит, что повсюду, где верою исповедуют и принимают Христа, Христос присутствует. А там, где есть Христос, там есть и Церковь, ибо Глава не может быть отделена от тела²⁴ . II Ватиканский Собор провозгласил, что все, кто верует и крещены, "находятся в некоем, хотя и неполном, общении с Католической Церковью" (Unitatis Redintegratio, 3).To, что католики обращены к папскому авторитету, само по себе, говорят они, является прямым и вполне экуменическим следствием первого тезиса. Именно таким способом католики, как они полагают, осуществляют упование на полное общение со всеми теми, кому Господь предназначил дар Петрова служения.

Однако в настоящее время концепция Петрова служения считается одним из главных препятствий на пути к христианскому единству. На то есть и догматические, и исторические причины, но многие не-католики подозрительно относятся к вероучительному авторитету Церкви по причинам другим: практическим и нравственным Они боятся, что это учение требует отказа от личной ответственности или дает ложное чувство уверенности, которое лишает веру качества риска. Как бы католики ни подчеркивали различие между авторитетом и авторитарностью, они все-таки смотрят на папский авторитет как на авторитет командира полка, приказы которого не обсуждаются и требуют либо подчинения, либо увольнения. Такие противники папства говорят, что вероучительный авторитет не способствует церковному общению или единению даже внутри самого католичества. Пренебречь такими обвинениями нельзя. То, как конкретно реализуется вероучительный авторитет, в сильнейшей степени зависит от того, насколько католическое учение об авторитете находит отклик и доверие за пределами католичества.

После II Ватиканского Собора проблемы осуществления вероучительного авторитета широко обсуждались самими католиками. Однако дискуссия почти все время идет о том, что должны или чего не должны делать Папа и епископы. Жалуются обычно на то, что они недостаточно консультируются с прочими членами Церкви, что роль богословов преуменьшена, что принимать решения следует более демократическим путем. Практически все согласны с тем, что есть крупные проблемы, хотя о том, что именно является проблемой, согласия практически нет. Способы осуществления учительного служения Церкви развивались на протяжении веков. Отношения между Соборами, Папами, курией, епископами, духовенством, богословами и мирянами не всегда были такими, как сегодня. Нет сомнения, что развитие это будет продолжаться и в будущем. Можно сказать, что развитие заложено в природе живой традиции.

РОСТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Современное католичество обнаруживает скорее нежелание реализовывать вероучительный авторитет. Это значит, что всевозможные дискуссии обычно исходят из предположения, что ответственность за то, чтобы этот авторитет был убедительным и привлекательным для католиков и не-католиков, несут Папы и епископы. Что Папы и епископы должны совершенствоваться в осуществлении своих обязанностей, это бесспорно. Но как бы хорошо ни исполняли они свой долг, от всех католиков, в конечном счете, зависит то, насколько эффективным будет учительное служение Церкви. А все католики, как не раз отмечалось, нуждаются в том, чтобы их воодушевляли богословы, священники, подвижники, - только тогда какие-то авторитетные заявления оживут и станут частью живого общения верующих.

Энциклика Centesimus касается очень многих аспектов повседневной жизни и благодаря этому дает исключительную возможность решить эту задачу. Если другие христиане увидят, как католики вместе обсуждают энциклику, как они собираются вокруг нее, как она укрепляет их, - это будет могучее наглядное свидетельство о том, что говорят католики о присутствии в своей среде апостола Петра. Это было бы замечательным противовесом ожесточенным распрям, политическим интригам, разделениям на фракции, которые так характерны для современной церковной жизни, как протестантской, так и католической.

Эти размышления о традиции, преемственности и вероучительном авторитете далеко не претендуют на полное или систематическое изложение предмета. Мы всего лишь коснулись нескольких обстоятельств, которые должны бы помочь живому обсуждению Centesimus. Папа Иоанн-Павел II играет ведущую роль в не замирающем общении христиан друг с другом. Это общение включает не только католиков, но и других христиан, всех людей доброй воли. Однако его усилия тогда возымеют какой-то результат, когда люди станут активными участниками этого общения. Вне зависимости от того, веруют люди или нет в особую благодать его служения, Папа лишь в малой степени может определять, действительно ли учение Церкви нас обогащает и преображает нашу жизнь и мышление. Он может лишь предлагать. Живая традиция есть общее дело всех, кто живет в этой традиции. Это прекрасно высказал Гете, хотя он и не говорил о той конкретной традиции, частью которой является Centesimus:

То, что дано тебе в наследство,
Обрати в свой долг;
Лишь так ты сделаешь это своим.

|< в начало	<< назад	к содержанию	вперед >>	в конец >|