|< в начало	<< назад	к содержанию	вперед >>	в конец >|

ГЛАВА ВТОРАЯ
Какой капитализм выбрать?

Смерть "реального социализма" открывает новую эру в истории и побуждает нас произвести основательную ревизию идей и убеждений. Но старые идеи, как и детские мечты, умирают с трудом. Мы привыкаем к определенному способу мышления, и даже когда этот способ оказывается негодным, мы будем за него держаться до последнего, пока окончательно не уверимся в том, что есть нечто лучшее. Все это очень понятно и не обязательно предосудительно с нравственной точки зрения. Мир огромен и сложен, и если у человека нет каких-то маяков, фиксированных убеждений, по которым он может ориентироваться в жизни, то он чувствует себя утопающим в штормовом море. Для сбитого с толку человека крайне важно иметь определенный набор символических слов, которые играют важную роль "указательной карты", опорной базы для мировосприятия. Такая карта может и не указывать на выход из конкретной ситуации; но хотя бы иметь какое-то представление о реальности - уже великое облегчение в душевной смуте. Из символических слов такого рода немногие были так важны для людей в нашем веке, как слово "социализм".

Уинстон Черчиль, возможно, не говорил и половины тех мудрых вещей, которые ему приписываются; но вот одно из такого рода изречений: "Если молодой человек до тридцати лет не увлекался социализмом, у него что-то не в порядке с сердцем. Но если он увлекается социализмом после тридцати, у него что-то с головой". Увлечение социализмом свидетельствует об идеализме, который мы хотели бы видеть в юных созданиях. Многие весьма почтенные люди настаивают на том, что они - социалисты, только для того, чтобы показать, что сердце их не состарилось. Часто у таких "социалистов" нет никаких конкретных, содержательно социалистических убеждений - для них быть социалистом означает показывать, что ты "не продался".

Несколько лет назад я присутствовал на званом обеде, и один именитый богослов обмолвился на нем, что о социализме он довольно низкого мнения. Хозяйка была шокирована. Завязался разговор, и она признала, что социализм для нее - не коллективная собственность, не уравнение доходов, не государственная монополия на многие виды производства, не командно-директивная экономика. Социализм для нее это "общество, в котором люди заботятся друг о друге". Прославленный богослов заявил, что если это - социализм, то он будет рад слыть социалистом. Хозяйка явно испытала огромное облегчение: гость все-таки оказался совестливым, порядочным человеком.

Социализм, следовательно, на протяжении многих лет был для многих людей расплывчатым, почти бессодержательным ощущением. Но для многих христиан он был вполне четкой программой по радикальному переустройству всех сторон жизни общества. Мы можем вспомнить, к примеру "жесткий социализм" - учение, связанное с теологией освобождения в Латинской Америке, да и в других частях света. Многие либеральные богословы утверждали, что используют "марксистский анализ" только для того, чтобы понимать бедняков; но они с удивительной последовательностью одобряли марксистско-ленинские революции, где бы те ни происходили.

В ПОГОНЕ ЗА БУДУЩИМ

Сегодня это кажется невероятным, но всего лишь несколько лет назад многие из самых ярких и умных христианских мыслителей считали, что будущее принадлежит социализму. С их точки зрения, Соединенные Штаты были капиталистической, империалистической, милитаристской державой, отчаянно сопротивляющейся "неизбежному ходу истории". Америку просто и сурово объявили страной, которая "не желает присоединиться к справедливому делу мировой революции". Люди, разделявшие такую точку зрения, были своего рода "политическими пилигримами"¹² - они вечно странствовали в поисках святого Грааля "реального социализма", их надежды и интересы были то на стороне Москвы, то на стороне Гаваны, то в Ханое, то в маоистском Китае, а то и в Никарагуа с сандинистами. Революцию вновь и вновь "предавали", но сами революционные идеалы никогда не подвергались сомнению. Эти политические пилигримы до сих пор живы. В Ватикане говорят, что последним марксистом в мире будет американская монахиня в Латинской Америке. Те, кто так говорит, видимо, никогда не были в Гарварде...

Совсем еще недавно в западной культуре "социализм" был символом альтернативы существующему порядку вещей. Неудовлетворительное положение дел объяснялось "капитализмом". Многие считали необходимым произвести "систематический анализ" мировых неурядиц. Людям было недостаточно отметить тот факт, что семь смертных грехов - гордыня, алчность, блуд, зависть, обжорство, гнев и лень - существуют на протяжении всей истории неизменно, как бы ни было организовано общество. Поскольку в американской действительности все эти смертные грехи присутствовали в самом живом виде, считалось, что нечто радикально и "систематически" извращено в самом обществе. Марксизм - ив его либеральной версии, и в ленинском варианте - предлагал готовое объяснение. Корень зла - в экономике, и обозначается он одним словом: "капитализм". Концептуальной альтернативой капитализму является, естественно, социализм. Вот так и получалось, что быть сторонником социализма в любой его форме означало быть принципиальным противником порока, защитником добродетели.

Конечно, многие христиане, симпатизируя социализму, не просто демонстрировали свою нравственность, добропорядочность или желание улучшить мир. Молодой Пауль Тиллих, к примеру, выражал очень распространенную точку зрения, заявляя: "Каждый серьезный христианин должен быть социалистом". И для протестантов, и для католиков Тиллих был одним из самых влиятельных богословов двадцатого века. Социализм Тиллиха не был просто юношеским идеализмом. Он, без сомнения, был абсолютно серьезен, когда писал¹³ :

"Религиозный социализм считает капиталистическую систему бесовской, во-первых, потому что в капитализме объединились силы созидательные и разрушительные, а во-вторых, потому что классовая борьба неизбежна, не зависит от личной нравственности и благочестия. Влияние капиталистической системы на общество и на каждого члена общества есть разновидность типичного «одержания», когда нечто внешнее овладевает человеком; это демоническое явление".

Рональд Рейган назвал как-то Советский Союз "империей зла"; но задолго до него такой империей считали капитализм, утвердившийся в мировой истории. Конечно, многие мыслители (в том числе левые) рано поняли бессмысленность социализма. Знаменитый экономист Джон Мейнард Кейнс¹⁴ , оставившийся нам весьма внушительное наследство, писал в 1925 году: "Для историков мысли марксистский социализм навсегда останется загадкой: скучнейшая и абсурднейшая доктрина долгое время могуче влияла на умы людей, а через них - на ход истории".

Для большинства "прогрессивных" христианских лидеров многих конфессий, с девятнадцатого века до совсем недавнего времени, социализм был, однако, вполне приемлемой концепцией, альтернативой тем порокам капитализма, с которыми они были знакомы. Р. Тауни, Уильям Темпл, Гарри Уард, Рейнхольд Нибур (в молодости), Джон Беннет и даже великий Карл Барт, - таков сонм социальных теоретиков протестантизма, которые вместе с Тиллихом считали, что каждый серьезный христианин должен быть социалистом. Их убеждения были кратко выражены в часто повторяемом афоризме: "Социализм есть экономика общества, религией которого является христианство". Никто не смел отрицать духовной мощи социалистической солидарности.

Те христианские мыслители, которые бросали прямой вызов социалистической вере и практике, сильно рисковали своей репутацией и интеллектуальной карьерой. Когда в 1982 году католический богослов Майкл Новак опубликовал книгу "Сущность демократического капитализма", почти весь цвет христианского интеллектуального истеблишмента, как католического, так и протестантского, занялся изгнанием еретика из своей среды. Сегодня основные тезисы Новака принимаются значительно спокойнее. Его книги увлеченно читают в Польше, где пытаются как можно быстрее перейти от социалистического строя к капиталистическому. Точные обстоятельства написания Centesimus Annus неизвестны, но кажется вероятным, что книга Новака повлияла на аргументацию Папы-поляка. Казалось бы, теперь интеллектуалы должны были бы признать Новака мыслителем вполне адекватным, и в будущем, возможно, это произойдет. Но пока... Оспаривать банальные истины - великое преступление, однако Новак совершил нечто более страшное: слишком рано он оказался слишком прав. Новак - преждевременный антисоциалист.

ИНФЛЯЦИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ

Многие люди не в силах подумать о капитализме с симпатией, потому что для них обесценились основные понятия экономической науки. Под влиянием марксизма, люди привыкли клеймить целые общественные формации как "капиталистические" и "социалистические". Однако, вопреки Марксу, эти термины относятся не к устройству общества в целом, но лишь к экономической жизни общества. Экономика же, хотя и важна, но она не определяет все на свете. Разве политическое устройство общества не имеет по крайней мере такого же значения? А культура - разве она не важнее экономики и политики вместе взятых? Конечно, экономика, политика и культура взаимодействуют друг с другом, перетекают друг в друга, но все же крайне важно различать их друг от друга (различать, не изолировать!), чтобы преодолеть спутанность мышления.

Люди, которые ухватились за социалистическое учение и жаргон, чтобы возвыситься над обществом, частью которого они являются, и критиковать его, ошибаются, и ошибаются крупно. Американское общество, к примеру, очень нуждается в постоянной и взвешенной критике. Сторонники демократического капитализма обязаны быть весьма вдумчивыми реформаторами. Новак и его единомышленники постоянно подчеркивали, что демократический капитализм не есть капитуляция перед свободным, ничем не ограниченным рынком; сторонников такого рынка зовут либертарианцами. Демократический капитализм не разделяет принципа laissez-faire. С другой стороны, приверженцы демократического капитализма не ратуют за сохранение нынешнего положения вещей. Демократический капитализм есть, скорее, непрерывный эксперимент по выстраиванию отношений между тремя "системами": политической, экономической и этико-культурной.

Люди, лишившиеся ныне готовых ответов, на которые был так щедр социализм, не должны бояться, что они не смогут более критиковать в обществе то, что должно критиковать. Однако занимать критическую позицию не означает быть приверженцем катастрофического "реального социализма" или мифического "идеального социализма". Можно просто встать на сторону той этико-культурной традиции, которая дает возможность судить любое общество. Одна из величайших трагедий человечества прошлого столетия заключалась в том, что марксизм сумел изобразить себя единственной интеллектуально достойной теорией, с позиций которой возможна критическая оценка современного общества.

Протестантская и Католическая Церкви в значительной степени ответственны за эту трагедию. Христианские лидеры (за немногими исключениями) отвергали нравственную полноценность демократического капитализма. Конечно, эти лидеры во многом расходились друг с другом. Однако главные споры шли о том, предпочесть ли мягкую или жесткую социалистическую теорию. Для католиков это означало, что современность целиком отвергается в пользу разных традиционалистских, анархистских, синдикалистских или уравнительных теорий (Хилери Беллок, Гилберт Честертон, Дороти Дэй и, к сожалению, некоторые из текстов, исходивших от Пап). Единственное, в чем спорщики были согласны, так это в том, что капитализм оправдан быть не может и должен исчезнуть с лица земли.

Способность критически глядеть на мир по многим важным причинам чрезвычайно важна для интеллектуальной жизни. Беда в том, что марксизм пытался монополизировать право на критику. Прогрессивные христианские круги считали само собой разумеющимся, что подлинно "системный" и "критический" анализ возможен лишь с марксистской точки зрения. Твердокаменные либеральные христианские богословы совершали своеобразное самоубийство: они исходили из того, что богословие - включая учение о божественном откровении, о духовной жизни, о вечном спасении - это всего лишь украшение или помеха той реально реальной жизни, которая вся есть классовая борьба, обнаруженная марксизмом. Теперь только слепой не видит, что все марксистское представление о реальности отправлено, как выражались сами марксисты, на свалку истории.

Критическая способность человечества освободилась от долгого плена у марксистских заблуждений. Благодаря этому мы с новыми силами можем критиковать то, что нужно критиковать в социальных структурах, частью которых мы являемся. Мы не можем молниеносно указать на какую-то альтернативу, как прежде указывали на социализм. Наши проблемы - это действительно наши проблемы, на них нет легких ответов, они будут с нами долго-долго. В этом отношении общественная жизнь аналогична личной. Многие люди, столкнувшись с бесчисленными трудностями, заявляют, что они - жертвы какой-то ужасной наследственности или социальной несправедливости, что их проблема в том, что они не являются кем-то другим. Совершенно так же было очень удобно заявлять, что наши проблемы в том, что мы - капиталистическое общество, а решение проблем в том, чтобы стать обществом социалистическим. Этот удобнейший способ мышления отныне исчерпан и практически, и теоретически. Мы не можем быть кем-то другим. Отрезвление пришло не в последнюю очередь благодаря тому, что те общества, которые считали себя альтернативами нашему, в которые нам предлагалось себя переделать, теперь отчаянно торопятся стать такими, как мы.

О ЧЕМ НЕ СЛЕДУЕТ ЗАБЫВАТЬ

Энциклика Centesimus Annus была опубликована 1 мая 1991 года, и с этого момента Первомай уже никогда не будет исключительно пролетарским праздником. Пресса в целом оценила ее как "весьма сдержанную" поддержку свободного рынка. Некоторые репортеры сочли ее атакой на капитализм. Внимание журналистов сосредоточилось на том, что Папа говорит о потребительстве. Язву потребительства он, действительно, критиковал энергично. Однако и первые отзывы, и последующие анализы энциклики обычно игнорировали указание на то, что угроза, которую представляет потребительство, есть результат успешного развития рыночной экономики. Другими словами, Папа Иоанн-Павел говорит об экономике, но еще важнее то, что он одновременно говорит о культуре и этике. Он не столько критикует экономическую систему, сколько предупреждает: успешное функционирование данной системы таит в себе опасность извращений.

Папа пишет, что "общество потребления или процветания" есть одна из альтернатив марксизму. "Оно пытается победить марксизм в чисто материальном плане, показывая, насколько лучше свободный рынок удовлетворяет материальные запросы, и, подобно коммунизму, исключая духовные ценности. На самом же деле, хотя эта модель и демонстрирует, что марксизм не смог создать нового и лучшего общества, сама она отрицает автономию и ценность нравственности, права, культуры и религии, а потому - согласна с марксизмом, всецело сводя человека к удовлетворению материальных нужд" (19).

Потребительство означает, таким образом, что продукты потребления пожирают жизнь. Потребительство есть именно такое существование, при котором определяющим становится "иметь", а не "быть". Папа ясно показывает, что потребительство не есть грех только богатых людей. Бедняки, движимые завистью и озлобленностью, могут быть так же поглощены тем, чего у них нет, как богачи могут быть поглощены тем, что у них есть. Так что мы имеем дело с проблемой, которая важна прежде всего не экономически. Это прежде всего культурная и нравственная проблема, и решать ее надо в культуре и в нравственности. "Экономическая система как таковая, - пишет Папа, - не может отличить новые и высшие способы удовлетворения потребностей от новых, но искусственных, которые препятствуют развитию зрелой личности" (36).

Папа с одушевлением критикует все, что, как он говорит, редуцирует человеческую личность до экономического явления. Поэтому энциклика направлена и против марксистов, и против тех, кого он однажды называет "радикальным капиталистами". Люди, защищающие "радикальный капитализм" (в Америке они называют себя либертарианцами), часто считают, что все общество может и должно управляться посредством рыночного выбора. В Европе такую позицию обычно считают "либеральной". "Rerum Novarum, - пишет Папа, - критикует две социально-экономические системы - социализм и либерализм" (10). Папа, безусловно, присоединяется к такой критике.

Социолог Питер Берджер очень ярко писал об интеллектуальном долге прочищать мозги тем, чья профессия заключается в прочистке мозгов прочим людям. Интеллектуалы обычно считают своим долгом показывать людям, что мир и поведение людей в мире не таковы, как принято считать. Работа интеллектуала заключается в том, чтобы истреблять предрассудки менее просвещенных сословий. Многие интеллектуалы с особенным удовольствием объясняют, что наша жизнь по сути своей есть явление экономическое. Нам может казаться, что мы совершаем культурные или этические поступки, но это всего лишь иллюзия. Фактически же, наше бытие есть всего лишь поле для игры экономических сил. Первичны экономические отношения, все остальное вторично. Так развеиваются наши претензии быть этически свободными личностями.

Папа Иоанн-Павел в Centesimus Annus как раз и выполняет призыв Берджера. Он настаивает на том, что этика и культура первичнее экономики, а религиозное и духовное являются высшей реальностью. Когда, к примеру, Папа осуждает потребительство, он говорит о человеческой греховности, о феномене, который нельзя описать исключительно при помощи экономического анализа (правого или левого, не имеет значения). Он призывает последовательно вернуть экономике ее подлинную ценность, которая подверглась такой инфляции в нашем веке. "Мы критикуем здесь, - пишет он, - не столько экономическую, сколько этическую и культурную систему. Экономика, в сущности - только один аспект, одно измерение человеческой деятельности". Когда производство и потребление становится смыслом жизни, "причину надо искать не столько в экономической системе, сколько в том, что система социо-культурная забыла о нравственности и о религии, ослабела и в конце концов свела самое себя к производству товаров и удобств" (39).

НОВОЕ СТАРОЕ И СТАРОЕ НОВОЕ

На одной майке кто-то догадался изобразить девиз: "Я покупаю, следовательно я существую". Такой лозунг возмутит даже самого глупого материалиста. Но неужели Папа только присоединяется к этому возмущению? Неужели двадцать семь тысяч слов энциклики лишь перелагают евангельское "не хлебом единым жив человек"? Неужели он не говорит ничего нового? Мы ведь не слишком интересуемся пережевыванием старого. Между тем, большинство самых интересных жизненных проблем - начиная со смысла самой жизни - далеко не новы. Гениальнейшие романы, пьесы и философские трактаты посвящались исключительно пересказу великих истин, которые должны бы быть очевидными, но, очевидно, таковыми не являются - как и истина "не хлебом единым жив человек". Так что в каком-то смысле мы можем сказать, что Папа не говорит ничего особенно нового.

Нового тут, может быть, и нет, но для многих людей сказанное прозвучало как новое. Нового тут нет, но есть нечто неимоверно важное и интересное. Ново то, что Папа говорит то, что говорит этот Папа. Ново то, что на пороге третьего тысячелетия старые истины произносятся в контексте "новых явлений". Ново то, что только теперь, с падением социализма, стало возможным развеять раздутые, напыщенные претензии, которые были так свойственны надменному экономическому анализу человеческого существования. Ирония мышления заключается в том, что иначе мы не сможем в должной мере оценить экономический фактор. "Социализм" и "капитализм" (в том виде, по крайней мере, в каком эти термины употребляли теоретики социализма) были абстрактными концепциями, которые претендовали все объяснить, а в результате все запутали. Нужно понять относительность экономического, подлинное его значение, чтобы понять экономическое верно. Только тогда мы поймем, каким образом экономический фактор взаимодействует с другими, несравненно более важными измерениями человеческого существования.

Папа сперва ставит экономику на ее законное место, и только потом осторожно двигается дальше. "Казалось бы, на уровне отдельных стран и международных связей свободный рынок лучше всего способствует должному использованию ресурсов и удовлетворению потребностей". И тут же Папа добавляет: "Многим человеческим нуждам нет места на рынке" (34). Мы увидим далее, что именно те потребности, которые нельзя доверить рынку, являются самыми важными для достоинства и реализации человеческой личности.

Когда мы поймем, каковы подлинные возможности всякой экономической системы, мы поймем, что современный капитализм не делает того, что должен был бы делать. "Как мы уже видели, - пишет Папа, - нельзя считать, что с провалом так называемого «реального социализма» капитализм остается единственной моделью экономической организации" (35). Он ясно дает понять, что социализм не может быть альтернативой капитализму. Но современный капитализм не выполняет некоторых важнейших функций и, что особенно важно, не справляется с задачей включения бедняков в то, что Папа называет кругом производства и обмена. Энциклика потому так актуальна, что напоминает: демократический капитализм едва начинается. Папа привлекает наше внимание к реальному миру, а реальный мир как раз и подумает, что для Папы, несмотря на все его отрицания, капитализм является "единственной моделью экономики". Непонимание здесь естественно, и оно проходит по мере того, как Папа показывает, что есть капитализм - и капитализм.

"Спросим теперь снова, - спрашивает Папа самого себя и нас, - нельзя ли сказать, что сейчас, когда коммунизм пал, победа - за капитализмом, и к нему должны стремиться страны, пытающиеся восстановить и экономику, и общество?" Это зависит от того, что понимать под капитализмом. "Если под «капитализмом» понимать экономическую систему, которая признает важную и положительную роль дела, рынка, частной собственности и вытекающей из этого ответственности за средства производства, а также свободной и творческой деятельности на ниве экономики, тогда ответ, конечно, - «да», хотя лучше бы в этом случае говорить об «экономике предпринимательства», «рыночной экономике» или просто «свободной экономике»".

Папа спешит добавить: "А вот если под «капитализмом» понимать систему, где свобода в экономической сфере не подчинена строгим нормам закона, которые ставили бы ее на службу человеку во всей его полноте и считали бы ее лишь особым аспектом человеческой свободы, основанной на нравственности и религии, ответ, конечно, будет: «нет»" (42). Итак, перед нами две экономические системы, и каждая называется капитализмом. Первый капитализм нуждается в одобрении, помимо прочего, как цель, к которой "должны стремиться страны, пытающиеся восстановить и экономику, и общество". Второй капитализм следует отвергнуть.

С этой точки зрения, мы нравственно обязаны трудиться для максимального приближения к капитализму первого типа. Капитализм второго типа может отлично работать в абстрактной экономике, но этот капитализм не желает подчинять абстрактную экономику культурной сфере, а особенно нервно относится к "этическому и религиозному". Мы еще вернемся к тому, что говорит Папа о законных и незаконных притязаниях рыночной экономики, но следует отметить уже сейчас, что выбирать приходится между двумя типами капитализма. Социализм вообще не участвует в игре. Он удален с поля - по крайней мере, до тех пор, пока вновь не пробудится человеческий утопизм и не предложит "простое и радикальное решение" проблем нашего существования. Маловероятно, впрочем, что тогда "решение" окрестят социализмом.

РЕПУТАЦИЯ КАПИТАЛИЗМА

Читатель энциклики не может не заметить, что Папа одобряет капитализм в весьма тщательно сформулированных фразах. Он говорит, что "возможно будет более уместным" говорить об экономике бизнеса, о рыночной экономике или просто о свободной экономике. Вряд ли здесь речь идет исключительно о красоте слога. Мы видели, что слово "капитализм" обременено сложной исторической репутацией. Многие люди считают, что холодная война была столкновением свободы и несвободы. По мнению других, то была борьба капитализма и социализма. Обе точки зрения грешат упрощением, поскольку в столь сложном международном конфликте участвуют многие факторы. Представляется, однако, что первое упрощение ближе к истине, чем второе.

Во всяком случае, свидетельству Церкви об истине тогда будут доверять, тогда на него будут полагаться, когда оно будет сохранять определенную критическую дистанцию по отношению к объекту спора, когда его нельзя будет безоговорочно отождествить с какой-либо из конфликтующих в мире сем сторон, счесть слугой чьих-то интересов. В конфликте между свободой и несвободой позиция Церкви очевидна. Насколько в холодной войне Запад представлял свободу, а Восток - несвободу, настолько Церковь, безусловно, была на стороне Запада. Если говорить об этом конфликте как о споре капитализма и социализма, то Папа, видимо, в весьма определенной степени на стороне капитализма. Однако все-таки следует говорить, что он предпочитает защищать "свободную экономику". Причина такого предпочтения в том, что многое, совершаемое во имя капитализма, нравственно неприемлемо. Однако, на практике свободная экономика - это капитализм, а капитализм - это свободная экономика. Во всяком случае, именно это всегда утверждали апологеты капитализма. Мы можем говорить о свободной экономике, а не о капитализме, но ведь именно свобода этой экономики дает людям возможность (а иногда и подталкивает их) к тем порокам, которые обличает Папа.

Идет ли здесь речь только о терминах? Кошмар "реального социализма" прошел, и теперь защитники капитализма будут его защищать именно потому, что в нем реализуется "свободная экономика". Папа Иоанн-Павел прекрасно знает, что, при всем разнообразии современного мира, путь свободной экономики совпадает с путем капитализма. Однако он предпочитает говорить не о капитализме, а о свободной экономике, чтобы сохранить определенную критическую дистанцию; чтобы, говоря проще, стало ясно: Католическая Церковь это не подразделение по религиозно-нравственному обеспечению нового мирового порядка. Свидетельство Церкви всегда есть свидетельство о грядущем Царстве Божием, и это свидетельство нельзя безоговорочно отождествлять с поддержкой какого-либо существующего или планируемого социального устройства, - они всегда будут не адекватны Царству. Христиане жестоко ошибались, говоря, что "социализм есть экономика общества, религией которого является христианство". Церковь жестоко ошибется, если заявит, что "капитализм есть экономика общества, религией которого является христианство".

Капитализм - будем ли мы называть его свободной экономикой, рыночной экономикой или экономикой бизнеса - никогда не будет нравственно удовлетворять нас. Centesimus вдохновляет именно тем, что в нем говорится: никакая экономическая - или политическая, или культурная - система не может сравняться с новым миром Царства Божия. Свободная экономика дает людям свободу делать зло. Во многих отношениях она потворствует худшим человеческим инстинктам. Кроме того, следует признать, что бизнес меньше волнует наши благородные чувства, чем, скажем, политика, которая может говорить о преображении и обновлении человечества. Сама по себе погоня за прибылью не может ни вдохновлять, ни умилять. И все же, как сказал Папа Иоанн-Павел, прибыль необходима, чтобы свободная экономика действовала. Кроме того, абсолютно невозможно как-то ограничить рыночную экономику, чтобы она не поощряла склонность людей к неверным решениям. Это могут сделать политические и культурные силы, но они должны добиваться такого результата так, чтобы при этом не разрушить саму рыночную экономику.

Таким образом, мы оказываемся перед неразрешимой дилеммой. Centesimus призывает нас отнестись к ней мужественно. Свободный рынок есть экономический порядок, соответствующий человечеству во всей его противоречивости. Человеческие существа наделены разумом, добродетелью и благодатью, но они же повреждены грехом и склонны ко злу. У рынка нет своей нравственности; он просто отражает нравственность или безнравственность своих участников. Общее благо (категория преимущественно нравственная!) оказывается, таким образом, в зависимости от политики и, еще более, нравственности и культуры. Политика, вдохновляемая этикой и культурой, до определенной степени может укрощать и направлять экономику, но лишь настолько, насколько свободный рынок сохраняет свою свободу. Вопреки взглядам социалистов и либертарианцев, нельзя игнорировать это сложнейшее взаимодействие экономического, политического и культурного. Взаимодействие этих сфер требует постоянного внимания, и это одна из причин того, почему такой строй называется демократическим капитализмом. Его существование зависит от возможности вести упорные и часто весьма неприятные споры, которые возможны именно в демократии.

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

Все знают, что Католическая Церковь глядит на мир с точки зрения вечности. Ее дело - не исторически преходящие, случайные суждения, а вечные истины. Каких-то из читателей Centesimus Annus, возможно, обескуражит, что Папа много внимания уделяет именно историческим случайностям, особенно событиям, связанным с Революцией 1989 года. Однако в то же время очевидно, что смотрит он на эти события с точки зрения вечности. В частности, он одновременно глядит на наш век и на первый век грядущего третьего тысячелетия. Папа на протяжении всего своего понтификата часто говорил о грядущем третьем тысячелетии в выражениях, которые некоторые наблюдатели сочли мистическими. Возможно, это и не самое удачное в данном случае слово, но явно, что Папа чувствует, что нечто важное зреет в мировой истории. Он говорит о третьем тысячелетии как о времени, которое обещает "новую весну" для множества явлений, начиная с проповеди Евангелия по всему миру и до христианского единства. Так и в этой энциклике Иоанн-Павел II соединяет чувство пробуждающейся надежды с уважительным вниманием к распространению демократических, свободных обществ, основанных на свободной экономике.

Политическая и экономическая свобода тогда обеспечит себе прочное будущее, когда логика свободы будет основана на вере и благочестии христианского народа. Папа призывает к своеобразной духовности свободы, включая сюда и свободное экономическое предпринимательство. Здесь следует быть очень точными. Нужно избегать "сакрализации" всякого социального устройства - в том числе демократии и рыночной экономики - чтобы общество не стало идолом. Церковь жила и процветала при самых различных общественных порядках. Нам следует помнить, что христианская вера часто оказывалась наиболее живой при худших социальных режимах. Христианское свидетельство о Свете Миру часто было ярче всего во времена самого глубокого мрака, начиная с преследования ранней Церкви в Римской империи и до явления миллионов мучеников в коммунистической империи зла.

Отсюда можно сделать извращенный вывод, что христиане должны стремиться к жизни под деспотическими, неправедными режимами, которые дают такие замечательные возможности для испытания веры. Романтический призыв к "возвращению в катакомбы" есть вечное искушение для незрелых христиан. Романтизм такого рода уводит людей от элементарного долга любви к ближнему к соблазну духовного радикализма. Мы призваны преодолевать романтические мечтания, мы призваны к ежедневному, насущному труду по установлению и поддержанию такого устройства общества, которое должно действовать "в защиту человеческой личности и человеческого достоинства" (3). Однако это не означает, что мы призваны построить рай на земле.

Легко заметить, что Папа трезво видит, насколько трудна задача, насколько не гарантировано ее достижение. "В меняющихся исторических обстоятельствах это движение [в защиту человеческого достоинства] помогало строить более справедливое общество или хотя бы положить какой-то предел несправедливости" (3). Последнее особенно важно. Иногда - а вернее, большую часть времени - мы видим, что все попытки построить нечто достойное названия справедливого общества оборачиваются крахом. Тем не менее, мы стремимся к более справедливому обществу, сознавая, что большинству из нас доведется всего лишь обуздывать несправедливость. Христианин, утверждающий бизнес на основе свободной экономики, работает ради утверждения справедливости и ради обуздывания несправедливости.

БОГ ЛЮБИТ КРОТКИХ

Конечно, заботиться о бизнесе можно по-разному. Важно не только то, что мы делаем ради бизнеса, но и то, как мы это делаем. Джозеф Холл¹⁵ , пуританский проповедник семнадцатого столетия, так говорил об этом:

"Смиреннейшие служения, которые мы несем в послушании своему призванию, несем как земледельцы или как рабочие, щедро вознаграждаются, если они совершаются с кротостью, в следовании Заповедям Божиим; а между тем, занятия предпочтительнейшие по своему роду (проповедание, молитва, совершание Евхаристического жертвоприношения) наказываются проклятиями, если совершаются без уважения к Божией воле и славе. Бог любит кротких, и заботится не о том, сколько добра мы сделали, но насколько добрыми мы были, когда делали добро".

Бог любит кротких. Это означает, что мы должны заниматься бизнесом, руководясь совестью, честно, справедливо, с любовью и даже с молитвой. Для многих представителей мира бизнеса это покажется невозможно идеалистичным. Что общего у любви и молитвы с отчетами о продаже, слияниями корпораций, искусством менеджмента, состоянием производственных фондов? У христиан, видимо, должен быть ответ на этот вопрос. Ведь Церковь несет нешуточную пастырскую ответственность за людей, которым нужно помочь найти такой ответ, поскольку занятия многих наших современников "наказываются проклятиями, если совершаются без уважения к Божией воле и славе".

Надо честно признать, что в целом пастыри Церкви немного сделали для того, чтобы вдохновить людей на бизнес во славу Божию и ради любви к ближнему. Духовность в экономике, духовность в предпринимательстве необходимы, но сделано для них очень мало. Поглядим на католичество. Джордж Вейгель пытался докричаться до людей в своем эссе "Американское католичество и капиталистическая этика". Он обратился с речью к воображаемому руководителю одной из крупнейших корпораций, который серьезно относится к христианству, щедро финансирует Церковь и благотворительность. Такой менеджер слыхал, что есть священники и богословы, считающие, что бизнес, которому он посвятил всю жизнь, есть орудие угнетения бедных, но он не верит этому и не позволяет подобным утверждениям слишком себя беспокоить. Как и подобает приличному мирянину, он аккуратно молится, исправно платит и пытается смиряться. Разве этого недостаточно? Вейгель считает, что недостаточно. Он спрашивает:

"Ну, а что до твоих каждодневных занятий? Доводилось ли тебе читать или слышать от официальных церковных руководителей что-нибудь, что оправдало бы с точки зрения нравственности, богословия или права твои усилия сколотить состояние? Благодаря своей энергичности как предпринимателя ты создал сотни рабочих мест для своих ближних. Твой успех позволил тысячам твоих подчиненных или держателям твоих акций добиться успеха - денежного, профессионального, личного. Через налоги и благотворительность ты вносишь более чем солидный вклад в благосостояние общества. И как все это оценивает твое католичество?''¹⁶

Вейгель сам отвечает на свой вопрос "Откровенно говоря, оно почти ничего и не говорит. А если еще откровеннее, тебя это и не слишком волнует". Вейгель хочет сказать - и, я думаю, то же хочет сказать и Папа - что подобное положение ненормально. То, чем заняты миллионы мужчин и женщин от пятидесяти до семидесяти часов каждую неделю, вынесено за скобки их веры. Разве это не духовная катастрофа? Люди утверждают, что посвящают свою жизнь Богу, но при этом самая важная часть их жизни - самая важная после семьи, а часто, увы, и более важная, чем семья - Богу вовсе не посвящается. Так о чем речь? Конечно, люди могут заявить, что они посвящают Богу плоды своей бурной деятельности - в виде денег. Денежные пожертвования, безусловно, очень важны духовно, но можно заметить, что воскресные даяния не могут заменить собою жизнь в уважении "к Божией воле и славе". Экономическая деятельность, которая не оправданна и не насущна с точки зрения нравственности, всегда будет уязвимой мишенью для идеологических нападок тех, кто презирает бизнес с высоты своей "культуры".

Когда-то Америка считала католиков ордой немытых иммигрантов. Но уже давно - особенно с 1950-х годов - католики добились процветания в Соединенных Штатах. Статистика утверждает, что в экономической гонке ирландские католики уже уступают только евреям. Кажется, что и до II Ватиканского Собора в массовой духовности американского католичества не было ничего, что мешало бы погоне за экономическим успехом. Церковь подчеркивала необходимость образования, традиционной семьи, самодисциплины, а почти первобытный коллективизм поощрял людей показать "этим протестантам", что католики могут обставить их на их собственном поле. Все это оказалось могучим стимулом для экономического рывка. Таким образом, не обязательно, может быть, соединять духовность с предпринимательством, чтобы добиться успеха в экономике, однако достигнутый успех требует, чтобы предпринимательство было соединено с духовностью. Иначе мы получим капитализм нравственно ущербный, капитализм с нечистой совестью.

ИЗ ИСТОРИИ АМЕРИКАНСКИХ КАТОЛИКОВ, И НЕ ТОАЬКО КАТОАИКОВ

История помогает понять, как мы оказались в сегодняшнем положении. Я буду говорить о католиках, но думается, что и христиане других конфессий без труда обнаружат в этой истории нечто поучительное для себя. Эта католическая история во многом символична для опыта миллионов американцев из числа тех, которые не возводят свои родословные к первоначальным протестантским колонистам Массачусетса и Вирджинии. Правда, и эта история начинается в колонии, хотя и менее древней. В 1776 году в только что провозглашенных Соединенных Штатах Америки было около тридцати пяти тысяч католиков (0,8% населения). Сосредотачивались они в основном в Мэриленде, жили компактными группами в Нью-Йорке, Пенсильвании и во французских поселениях к западу от Аллеганских гор. Если какая-нибудь католическая семья могла претендовать на солидность, то это была мэрилендская фамилия Кэроллов. Джон Кэролл был первым католическим епископом Америки, его двоюродный брат Чарльз не только подписал Декларацию Независимости, но и пережил всех, кто поставил под ней свою подпись. К моменту его смерти Чарльза считали самым богатым человеком в стране.

Джон Кэролл, архиепископ Балтиморский, много трудился и красноречиво проповедовал, желая доказать, что католики являются полноправными участниками американского эксперимента и глубоко в нем заинтересованы. По правде говоря, кое-какие из его высокопарных идей относительно того, что Отцы-Основатели называли "новым порядком на многие века" (novus or do seclorum Большой Государственной печати) спустя столетие были осуждены Ватиканом как пресловутый богословский "американизм". Мысли Кэролла, которые сегодня вновь обретают свою значимость для американских католиков, вскоре были заглушены. Вейгель пишет о католической колонии в Мэриленде, что она была "в мгновение ока захлестнута волнами иммигрантов, которые с начала девятнадцатого столетия заполонили и преобразили сообщество американских католиков".

"Поганое отребье Старого Мира" - вот как называли католиков-иммигрантов, в основном ирландцев. Они были плохо подготовлены к лихорадке индустриальной революции, которая тогда была в самом разгаре. Церковь добилась феноменального успеха, когда помогла иммигрантам приспособиться к Новому Свету; история этой помощи еще толком не написана. Церковь в Америке не потеряла тех людей, которых тогда называли рабочим классом, и в этом состояло радикальное отличие американской церковной истории от европейской. Многие теории пытаются объяснить, почему социализм в Америке не получил широкого распространения. Одна причина очевидна, но о ней часто забывают: иммигранты отождествляли себя с Церковью. Уже в девятнадцатом веке "рабочий класс", "пролетариат" для миллионов людей являлся чем-то вроде церкви, первичной ячейкой "солидарности". Американские католики не могли это принять. Они были частью настоящей Церкви. Их верность Католической Церкви и ее Мессе удержала их от участия в "революции масс".

Церковность, однако, не способствовала выработке капиталистической предприимчивости. В конце концов, католики были рабочими. Собственники, менеджеры могли заниматься обогащением; католические иммигранты были озабочены добыванием хлеба насущного и попыткой обеспечить детям чуть лучшее будущее. Более того, капиталистический образ жизни, каким бы притягательным он ни был, воспринимался как протестантский и потому был подозрителен. В первой половине прошлого столетия одним из самых ярких выразителей чаяний католиков был архиепископ Нью-Йорка Джон Хью, прозванный "Кинжалом". В своей лекции о промышленной революции и положении рабочего класса он вскрыл огромный разрыв между богачами и бедняками. Вейгель отмечает, что следующие слова Хью относились к Англии, но архиепископ боялся, что Америка повторит Англию в этом отношении:

"Вот результат, который изумляет политических экономистов. А ведь этого результата могло бы не быть, если бы политическая экономия не сменила своего христианского основания, на котором она первоначально была воздвигнута в этой стране, и не оперлась на негодное основание чисто индивидуальной выгоды. Таким образом, я желаю отнести на счет протестантской религии процветание Англии; но бедность и разорение миллионов англичан должны быть - я на этом настаиваю - отнесены на тот же счет"¹⁷ .

За капитализм пришлось заплатить слишком высокую цену: был разрушен общественный и экономический порядок Средневековья, все было подчинено радикальному индивидуализму, который насаждали еретики-протестанты. Многие священники доказывали, что прибыль всегда есть результат морально порочного разгула жадности и эгоизма. Только общество, основанное на католическом вероучении и благочестии, могло поддерживать в своих гражданах сознание долга благотворить нищим и направлять человеческие усилия к общему благу. Нападки архиепископа Хью на капитализм были еще умеренными по сравнению с заявлениями влиятельного новообращенного католика Браунсона. О его пафосе можно составить представление по его речи 1840 года:

"Собственник, систематически эксплуатирующий бедных рабочих, часто является одним из наших респектабельных сограждан; газеты, возможно, восхваляют его за самоотверженные пожертвования на некоторые благотворительные цели. Он возвышается среди нас как столп нравственности, его почитают как достойного христианина... Купцу выгодно обманывать: купить дешевле настоящей цены и продать дороже ее; хозяину выгодно угнетать рабочего... Так выгода одного оказывается противоположна выгоде другого... Заработная плата - вот лукавейшее из измышлений диавола, предназначенное для успокоения нежной совести тех, кто пользуется всеми выгодами рабовладения, но при этом имеет возможность не чувствовать себя рабовладельцем".

Какая уж тут духовность предпринимательства! Хью, Браунсон и другие проповедники такого рода вдохновлялись, конечно, страстным сочувствием к бедственному положению многих рабочих. Они - как и многие их последователи - приписывали все зло создавшегося положения "капитализму". Однако в то же время они понимали, что капитализм есть лишь часть, лишь следствие более глубокой проблемы современности. Исследователи общества обозначают эту проблему как "дифференциацию" социальных функций. Папа Иоанн-Павел в Centesimns одобрительно называет ее различением между "сферами суверенности".

МОНИСТИЧЕСКИЙ КРЕН

В первой половине девятнадцатого века Церковь не была готова найти способ мирно сосуществовать с этой стороной современности. Католические мыслители с тоской глядели назад, на мир, в котором между Церковью и культурой, экономикой, политикой существовали более прямые и тесные связи. Это был слишком монистический взгляд на общество, взгляд, как сейчас сказали бы, "заединщиков". Хотелось такого социального порядка, который бы был понятен, в котором все держалось бы вместе, в котором смысл явлений был бы ясен с первого взгляда. Исторически такое монистическое расположение духа вдохновляло и антимодернизм, и социализм. Огромная привлекательность марксистского социализма заключалась в том, что он обещал соединить общинную солидарность с современностью, что могло бы удовлетворить страждущих единства человеческого рода.

Для почти всех католических иммигрантов общинная солидарность ассоциировалась с Церковью. Общинная солидарность эта была такого рода, что архиепископ церкви Св. Павла Джон Айрленд и архиепископ Балтиморский Джеймс Джиббонс были в прекрасных отношениях с богатыми капиталистами, включая тех немногих католиков, которые решились сыграть в протестантскую игру. Но эти прелаты никогда не забывали, что их паства состоит прежде всего из рабочих, а к концу девятнадцатого века рабочие организовывались для отстаивания своих прав. В 1880-е годы некоторые иерархи, встревоженные ростом насильственных действий в рабочей среде, обратились к Ватикану за осуждением Рыцарей Труда. Джиббонс вмешался ив 1887 году предотвратил такое осуждение, так что Святейший Престол назвал Рыцарей "терпимой" организацией, хотя при этом сурово предупредил об опасности рабочего радикализма, подчеркнув нравственную необходимость уважать "право частной собственности".

Вейгель пишет: "Поддержка, оказанная Джиббонсом Рыцарям Труда, положила начало сотрудничеству между американской иерархией и американским профсоюзным движением, которое продолжается доныне - сотрудничество это, не исключая развития этики, сосредоточенной на создании благ, уравновешивало ее, потому что прежде всего велось вокруг проблемы распределения благ". В 1919 году Национальная Ассоциация Производителей осудила подготовленную епископатом Программу социальной реконструкции как "фанатичную, выгодную только профсоюзам, социалистическую пропаганду". Насколько основной поток рабочего движения в Америке представлял левый спектр, настолько официальная католическая мысль Соединенных Штатов отождествляла социальную справедливость именно с левой политикой.

Упомянутая Программа была создана прежде всего монсиньором Джоном А. Райаном из Католического Университета. Двадцать лет спустя Райана наградили почетным титулом "Преподобного Отца Нового Курса". Райан был близок с рабочим движением и с Демократической партией, он делал акцент на распределении, а не на производстве благ, и все это стало началом долгой традиции. Эта традиция сегодня во многом жива в деятельности Католической Конференции Соединенных Штатов и таких безукоризненных столпов истины, как монсиньор Джордж Хиггинс, выдающийся комментатор католической социальной доктрины и один из последних представителей династии "рабочих священников", которые прославились в сражениях классовой борьбы американского образца - между трудом и менеджментом. То, что в Соединенных Штатах классовая борьба была столь умеренна сравнительно с европейскими странами, во многом объясняется ролью Католической Церкви и таких священников, как монсиньор Хиггинс.

Официальная позиция Рима тем временем также изменялась в соответствии с развитием социального учения. В энциклике Rerum Novarum Папа Лев XIII призывал чуму на дома и социализма, и либерализма (т.е. капитализма), хотя особенно зловредные бациллы предназначались все-таки социализму. В 1931 году Пий XI (Quadragesimo Anno) выступал в поддержку "корпоративизма", который считался "третьим путем" между капитализмом и социализмом и неприятно (неприятно, по крайней мере, ретроспективно) напоминал некоторые аспекты строя Муссолини. II Ватиканский Собор (особенно в "Пастырской конституции о Церкви в современном мире" 1965 года) продвинулся вперед в различении достоинств и недостатков отдельных социальных моделей. Здесь можно отметить зачатки характерных для демократического капитализма различий между экономикой, культурой и политикой, однако главное внимание Собора уделено распределению благ, а не их производству, а проблему предполагалось разрешить, как кажется, прежде всего передачей богатств от богатых к бедным.

Последняя тема была особенно развита в энциклике Папы Павла VI Populorum Progressio (1968 г.). Папа не выразился так четко, как Собор, но многие сочли, что энциклика подводит к выводу, что капитализм и капиталистическая модель мирового развития по сути своей неисправимо несправедлива и порочна. Представители "богословия освобождения" в Латинской Америке и других странах, а также многие почтенные католические интеллектуалы менее нервного склада, поспешили воспользоваться вычитанным в энциклике приглашением нападать на капитализм.

Завершая этот слишком краткий исторический обзор, который призван объяснить, почему католичество не выработало действенной духовности предпринимательства, мы возвращаемся к выводу, сделанному Джорджем Вейгелем еще до Centesimus Annus:

"В современном американском католичестве, однако, существует больше возможностей для эволюции [в направлении выработки этики производства благ], нежели когда-либо ранее. Иммигрантская Церковь рабочего класса стала Церковью сред него и состоятельного среднего класса. Такое изменение не прошло без определенных трудностей и издержек, но создало социологические условия, позволяющие выработать подобную этику. Будет ли использована эта возможность - для блага бедных и для нравственного оправдания предпринимателей - это, конечно, другой вопрос".

ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ ДОКТРИНЫ

Есть все основания полагать, что упомянутая возможность была использована Папой Иоанном-Павлом II, и свидетельство тому - Centesimus Annus. Эта энциклика оказалась в определенной степени сюрпризом, хотя ее идеи сквозили в более ранних заявлениях Папы, особенно в энциклике 1987 года Sollicitudi Rei Socialis¹⁸ Прорыв к выработке духовности экономического предпринимательства не был прямо связан с американской традицией, но все же Centesimus демонстрирует беспрецедентное внимание к динамике именно американского общества. Главным же импульсом для энциклики были, безусловно, совершенно непредсказуемые события, связанные с революцией 1989 года.

Эти события побудили - или, вернее, принудили - католичество пересмотреть экономический аспект своего социального учения. Пересмотр этот привел к внятному проговариванию истин, который всегда содержались в этом учении, но в предшествующей традиции не развивались. Были высказаны и такие идеи, которые явно являются новыми. Наблюдатели, впрочем, отмечают, что поскольку Ватикан всегда заботился о христианах, находившихся под коммунистическим игом, большинство антисоциалистических аспектов католического учения уже часто звучало в публичных заявлениях. Таким образом, говорят они, после 1989 года Церковь просто смогла свободно высказать то, что всегда думала. Такое утверждение, безусловно, близко к истине.

С социологической точки зрения, положение католичества в США сегодня совсем не похоже на то, каким оно было сто лет назад. Это делает для американских католиков возможным и обязательным развивать ту духовность предпринимательства, о которой говорит Иоанн-Павел II. Это является частью "католического импульса", который заключается в том, что только католики могут помочь обществу, которое оказывается все более беспомощным в попытках определить, что же является для него общим благом, у которого даже нет языка, чтобы говорить о таких вещах. Однако социологические изменения должны сопровождаться духовными. Для католиков это, видимо, означает, что необходимо полнее понимать и глубже усваивать живую церковную традицию. В следующей главе мы будем говорить об учительном авторитете в Католической Церкви, и о Centesimus в частности, о том, что означает для католиков "духовное изменение", как этот авторитет может помочь католичеству знать значимым для Америки в пост-социалистическом мире, который должен выбирать один из "двух капитализмов.

|< в начало	<< назад	к содержанию	вперед >>	в конец >|