|< в начало	<< назад	к содержанию	вперед >>	в конец >|

Часть I

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Экономика: что вращает мир?

Не всякий читатель уверен, что религия вообще и христианство в частности могут сказать что-то дельное об экономике. Отчасти такая неуверенность оправданна. На протяжении последних десятилетий профессиональные интеллектуалы от религии, которых обычно зовут богословами, чуть не остались без работы. Наука и техника все шире простирают свои руки к новым и новым сферам реальности, претендуя все объяснять и все контролировать. Богословам часто кажется, что их оттеснили на обочину. Они пытаются стать необходимыми, вернуть себе значимость, и ради этого подняли волну своеобразного богословия, которое посвящено различным сферам жизни. Так появились книги, развивающие богословие науки, богословие труда, богословие игры, богословие секса, богословие чего-вам-будет-угодно.

Эта книга не собирается разрабатывать богословие экономики. Она просто предлагает поразмышлять, и поразмышлять богословски о свободном обществе и о свободной экономике, которая необходима такому обществу. Богословски думать могут ведь не только богословы. Богословие можно определить как упорядоченное мышление о Боге и Его отношении к миру, о том, какое значение Бог имеет для нашей жизни. Экономические, политические, социальные проблемы, конечно, являются не самыми важными в жизни. Но все же они важны. Насколько христиане думают об этих проблемах, они хотят думать о них по-христиански. Это не означает, что христианское откровение говорит об экономике, к примеру, нечто такое, чего христиане не могут почерпнуть из других источников. Размышлять об этих проблемах по-христиански необходимо для нас, скорее, потому что самое важное в жизни это быть христианином. По крайней мере, христиане так говорят, когда собираются вместе для богослужения, и мы вправе предположить, что большинство христиан верят в это.

Христианство есть всеобъемлющая "смысловая система". В большинстве случаев не нужно быть христианином, чтобы понять что и как происходит в мире. Но если нас интересует смысл происходящего, если мы спрашиваем "почему?", то именно христианство дает нам ясные ответы. Эти ответы даны в форме утверждений о сотворении, завете, грехе, благодати, искуплении, Церкви и вечной жизни. Христианство, которое считает необходимым и возможным быть догматически верным, находит, что эти утверждения несут истины о подлинной сути реального мира. Эти истины образуют то, что можно назвать контекстом знания, и в этом именно контексте мы оцениваем истинность других утверждений, которые не имеют определенно христианского характера.

Христиане не шизофреники - или не должны ими быть. Это означает, что у нас не должно быть отдельных "христианских мозгов" для храма или молитвы и особых "секулярных мозгов" для бизнеса и повседневной жизни. Самое простое исповедание христианской веры гласит: "Иисус Христос есть Господь". Или Он Господь всего, или Он вовсе не Господь. Он Господь и на рынке. Это не означает, что все, происходящее на рынке или в рыночной экономике совершается по Его воле. Экономическое поведение человека, как и всякое поведение, глубоко повреждено грехом. Экономическое поведение, как и всякое поведение человека, часто отказывается повиноваться Тому, Чье главенство, как веруют христиане, однажды станет очевидным для всех.

Христиане опередили свое время. Они сегодня признают то, что когда-нибудь признают все (с величайшей скорбью либо с безмерной радостью), а именно, что Иисус Христос есть Господь. Христиане это люди, которые живут и работают, исходя из этой веры. Вновь и вновь мы убеждаемся в том, что, как выразился апостол Павел, мы ходим верой, а не видением. Мы не можем различить Божью волю с бесспорной уверенностью, потому что мир сей искажен грехом - в том числе и нашей собственной греховностью! Наша жизнь - личная и социальная - есть постоянная попытка различить неразличимое, попытка понять непонятное. Структуры и способы поведения, которые мы зовем экономическими, тоже искажены, так что наше понимание христианской истины подвергается постоянной проверке жизнью, даже если мы сами меряем христианским откровением притязания на истину других людей.

ГДЕ ПРЕДЕЛЫ ЭКОНОМИКИ?

Ответственность христианина в экономике - предмет, на первый взгляд, устрашающе необъятный. Экономика кажется поистине беспредельной. Это слово можно растянуть так же, как "здоровье" или "образование" - оно охватит почти все, что может помыслить человек. История термина отражает такую экспансию экономики. Латинское слово oeconomicus обозначает божественные распоряжения или всеобщее устроение всего существующего. Христианские богословы, к примеру, говорят о "божественной икономии"³ как применительно к жизни внутри Божества - Отца, Сына и Святого Духа, - так и применительно к тому внешнему действию, которым Бог создал все творение. Но в этой книге, однако, под экономикой имеется в виду нечто значительно менее величественное (хотя, конечно, христиане непременно будут настаивать на том, что нельзя понять того, о чем пойдет речь, полностью в отрыве от бытия и целей Божиих).

Термин происходит от двух греческих слов: "ойкос" - "дом" и "номос" - "распорядитель". Адекватный библейский термин - "управитель". "Эконом", управитель есть некто, заботящийся о домашних вещах, поддерживающий в доме добрый порядок. "Управление" - слово, чрезвычайно точно передающее смысл понятия "экономическая ответственность". Иисус много говорил об управителях, как о хороших, так и о злых. Говорим ли мы о грандиозной корпорации, уличном киоске или о семейном бюджете, мы говорим об управлении, об экономической ответственности. Дом человечества состоит из бесчисленного множества домашних хозяйств. Все мы обитатели одного дома, но в то же время у каждого есть малый дом, за который он несет ответственность.

Управители гигантских международных корпораций могут чувствовать, что будущее всего человечества зависит от того, что они делают. Но если мы представим себе человечество в его действительной полноте, мы обнаружим, что каждый отвечает лишь за маленький участок. "Маленький", однако, не означает "незначительный". С библейской точки зрения, важность нашего "ойкономос" определяется не тем, поддающимся измерению, влиянием, которое мы оказываем на мир, а тем, что мы служим Богу. Как писал в пятнадцатом столетии Фома Кемпийский в "Подражании Христу": "Надежно правит тот, кто вручает себя правлению Божию". Христианин, вовлеченный в экономическую активность, понимает, что он ответственен перед Верховным Экономистом, Которым является Сам Бог.

В этой главе мы поговорим о некоторых причинах, по которым многие христиане не удосуживаются по-христиански взглянуть на экономику. Одна из этих причин та, что экономика столь динамична, столь интенсивно развивается, что кажется, будто она не зависит от религиозной или нравственной истины. Другие причины тесно связаны с первой. Экономика сама по себе кажется весьма сомнительной наукой. Если мы не можем хотя бы понять, что происходит в сфере экономики, то как же мы сможем понять религиозный или нравственный смысл происходящего в ней? Отсюда следует третья причина. Поскольку так трудно понять экономику и поскольку экономическое поведение человека определяется, на первый взгляд, исключительно врожденным личным интересом, то в целом тут вообще вряд ли есть место нравственности.

Другие сферы человеческой деятельности - политика, литература, искусство, семья - сами стремятся возвыситься до сфер истины, добра и красоты. Экономику же трудно назвать возвышенной материей. Многие люди, наконец, не торопятся по-христиански думать об экономике, потому что слишком часто мысли христиан об экономике оказывались благоглупостями, причем благоглупостями весьма разрушительными. Даже сегодня многие люди, штурмующие высоты нравственности, склонны презирать реальный мир экономического поведения, и особенно поведения в свободной экономике, которую обычно называют капитализмом. Стоит напрячь свои силы, чтобы понять, почему так получается.

Эта книга - не учебник экономики. Таким учебникам несть числа. Всякий, кто проходил экономику в школе, усвоил, что экономическая наука изучает производство, распределение и потребление различных товаров. Экономику часто называют "загадочной наукой", а многие люди склонны думать, что это не наука вовсе, а искусство. Некоторые идут еще дальше и заявляют, что это всего лишь одно из суеверий. Я, сознаюсь, питаю в себе скептическое отношение к научности экономики. Людей, которые читают деловые отделы в газетах или смотрят телепередачи о бизнесе, надо простить, если им кажется, что попытки спрогнозировать развитие экономики сродни шаманству или гаданию на кофейной гуще.

Экономисты часто пытаются дискредитировать идеи других экономистов, с которыми они несогласны, заявляя, что их противники заняты "теологией". Такой упрек, наверное, всегда можно вернуть обвиняющему. Пусть простят меня экономисты, которые будут читать эти строки, но я не перестаю задавать вопрос, который впервые услыхал именно в компании экономистов: "Известно, что медицина происходит от колдовства, химия от алхимии, астрономия от астрологии. Как вы полагаете, что произойдет от экономической науки?"

"субъективность" ОБЩЕСТВА

Экономическая наука далеко не точна, она имеет дело с расчетами, гипотезами, риском, сюрпризами и всевозможными нелепостями. Папа Иоанн-Павел II в этой связи высказал одну очень полезную мысль. Он постоянно говорит о "субъективности общества". Когда мы говорим об обществе, оно кажется нам чем-то величественным и автономным. "Общество считает", "общество стремится", - говорим мы, - "общество должно то, общество должно это". Постепенно "Общество" начинает казаться вещью или даже личностью со своей собственной волей. Марксисты называют это "овеществлением" общества. То есть, мы начинаем приписывать абстракции какую-то самостоятельную жизнь, думаем об Обществе как о самостоятельно действующем субъекте. "Субъективность общества" означает ту истину, что общество составлено из личностей, которые и являются реально действующими единицами или субъектами. Общество составлено так же из многих малых обществ, начиная с семьи и вплоть до невероятного разнообразия добровольных ассоциаций. Многообразие людей и ассоциаций, из которых состоит общество, и есть ключ к пониманию экономики - особенно экономики развитого общества, функционирующей через свободный рынок.

Несколько лет назад один экономист из Гарвардского Университета рассказал мне такую историю. "Всю жизнь я был социалистом. Я читал все, что имело какое-то отношение к социализму. Я знаю теорию и практику социализма вдоль и поперек. Я социализм понимаю. И именно поэтому я решил стать капиталистом. Я не могу уважать экономическую систему, которую я понимаю".

Для многих других людей социализм, особенно в его марксистском варианте, продолжает оставаться чем-то чрезвычайно заманчивым именно по той причине, по которой гарвардский экономист его отверг. Тяга к социализму, без сомнения, переживет крушение социалистической теории и практики, происшедшее на наших глазах. Энтони Дэниэлс, известный специалист по марксизму, объясняет, как это возможно:

"Почему философия человека, который умер сто лет назад, пророчества которого не оправдались, последователи которого вызвали одну из величайших катастроф в истории, все-таки остается самой влиятельной в интеллектуальном плане в сегодняшнем мире, более влиятельной, чем философия многих более мудрых людей? Марксизм удовлетворяет нескольким психологическим нуждам. У него есть налет таинственности, который позволяет марксистам веровать, что им открыто нечто, скрытое от других, пребывающих во тьме ложного сознания. Марксизм пробуждает и удовлетворяет самую сильную из политических страстей - ненависть, он дает ей право на существование. Он дает рациональное и очень интеллектуализированное обоснование для зависти, чувства столь же недостойного, сколь всеобщего и неистребимого. Он навечно возлагает вину на кого-то постороннего, делает ненужным самоанализ, делает невозможным самопознание. Он все объясняет. Он, наконец, говорит верующим в марксизм, что им поручена особая всемирная миссия. Для беспризорных интеллектуалов мысль об этом слаще меда. Марксизм явно умрет не завтра"⁴ .

Абсолютно иной подход к экономическим проблемам и, возможно, к жизни запечатлен в проникновенном очерке нью-йоркского писателя либерального духа, который описал свой опыт биржевой игры. Он купил пакет престижных акций, и их курс незамедлительно пошел вниз. "Правило здесь одно, - пишет он, - покупайте дешево, продавайте дорого. Все остальное болтовня". Его брокер заявил, что впереди "период временных затруднений", но утешил: рынок-де "избавляется от чрезмерного риска". "Ага", - сказал я, ничего не поняв, и купил еще акций. Я также нашел себе подходящий девиз: "Даже дохлая кошка может прыгнуть". Какой же урок он извлек для себя? "В основном тот, что рынок акций - самая увлекательная из возможных игр. С двенадцати лет я играл в азартные игры, но ничто не может сравниться с этим великим страхом и низменной радостью торговли. Теперь я готов поставить на кон целую вселенную..." Он также понял, что "никто не знает, что будет дальше - в следующую секунду. Никто, впрочем, не помнит и о том, что было раньше: у рынка нет памяти, нет лояльности, а самое ужасное, что у него не больше инстинкта самосохранения, чем у тайфуна". Итого: "Я научился не злиться на капитализм. Игра на повышение, игра на понижение, фьючерсы, лоты, - как можно без иронии, от сердца сердиться на людей, которые пользуются подобным языком?"⁵

ОТ АБСТРАКЦИИ К КОНКРЕТНОМУ

Подобные свидетельства напоминают нам, что не надо слишком серьезно относиться к экономике вообще и к капитализму в частности. Папа обычно пишет без иронии, но, тем не менее, свидетельство американского сатирика вполне созвучно мысли Иоанна-Павла о том, что мы должны думать об экономике, имея в виду реальных, конкретных людей и их поведение. Мы должны думать не о том, как они должны себя вести, а о том, как они ведут себя на самом деле. Реальные люди неохотно укладываются на прокрустово ложе великолепных теорий. Экономические же теоретики слишком часто похожи на Прокруста - мерзкого сына Посейдона, заставлявшего путников соответствовать длине своей кровати: он либо вытягивал их, либо обрубал им ноги. "Субъективность общества" означает, что мы начинаем воспринимать людей такими, какие они есть, и идти им навстречу. Конечно, этого мало. Люди - и, прежде всего, мы сами - всегда могут стать чем-то большим, чем они есть. Они могут и они должны стать подлинно самими собой, превзойдя самих себя. Но надо быть очень осторожными и не думать, что мы можем указывать людям, какой тип экономического поведения им выбрать. Человеческая природа целостна и сама распоряжается собой.

Некоторые стороны человеческой природы есть данность, факт, который мы призваны уважать. Уважать манеру поведения другого не означает одобрять ее, но означает, что мы не считаем чужое - неважным, мы соглашаемся уделять им то внимание, которого они заслуживают. Об экономике часто говорят так, что совершенно затушевывается роль конкретного, реального человека в "субъективности общества". Мы овеществляем "экономику" или "рынок" точно так же, как мы овеществляем Общество. Новости ежедневно сообщают нам, что "экономика серьезно больна" или "экономика на подъеме". Мы слышим, что "рынок становится на ноги" или что "рынок лихорадит" от того или иного развития событий. Говорить так очень удобно, но ведь на самом деле не существует ни "экономики", ни "рынка". Существуют лишь миллионы людей, которые ежедневно принимают миллионы решений. Решения о том, что покупать, что продавать, что выставлять на продажу, делать ту работу или другую, во что вкладывать деньги, откладывать деньги или тратить их.

Как война слишком важна, чтобы доверять ее генералам, так же - если не более - верно и то, что экономика слишком важна, чтобы целиком доверять ее экономистам. Иначе говоря, в определенном смысле все мы экономисты. Вряд ли существует человек, который так или иначе не погружен в экономику по уши. Экономическая активность, наше бытие как человека экономического - homo oeconomicus - не исчерпывает жизнь большинства из нас, и это обстоятельство заслуживает глубокой благодарности. Но все же это важный аспект нашей жизни, и христианство учит, что и это измерение нашей жизни должно быть отдано во власть Господу Иисусу. Так что от христиан требуется чаще задумываться над тем, что они склонны принимать как нечто естественное, а то и просто игнорировать. Если мы относимся к экономике как к игре, давайте помнить, что за игрой этой наблюдают ангелы. Экономика имеет дело со столь важными вещами, человеческое понимание этих вещей так ограничено, что некоторая доля легкомыслия здесь вовсе не повредит. Легкость мысли вовсе не противоречит вере.

Анатоль Франс рассказал историю о юном монахе, который хотел выразить свое почитание Богоматери. Он был свидетелем того, сколь искусны другие монахи: одни из них великолепно пели, другие изумительно играли на музыкальных инструментах, третьи были учеными богословами или непревзойденными поэтами. А молодой монах в совершенстве умел только жонглировать. И вот, под мраком ночи, он прокрался к алтарю в надежде, что другие монахи его не выследят и не осмеют. Он взял с собою мешок с деревянными булавами и шарами и здесь, перед алтарем, стал жонглировать в честь Пресвятой Девы⁶ . Некоторые люди в совершенстве умеют лишь одно: делать деньги. Что ж, и это занятие не относится к числу богопротивных.

Вспомните, кстати, мольеровского мещанина во дворянстве, который, узнав о делении языка на прозу и поэзию, воскликнул: "Боже мой! Так я больше сорока лет говорил прозой, не подозревая этого!" Так и многие люди являются участниками экономических процессов, не подозревая этого. Социолог науки Альфред Шульц писал о важности опыта, который он назвал "эффект «Ага!»". Когда человек впервые сознает, что в его жизни был какой-то очень важный аспект, который он считал само собой разумеющимся, он восклицает "Ага!" - это и есть тот самый эффект. Мы говорим, что нас вдруг "осенило". После такого озарения, после "эффекта «Ага!»", тот или иной аспект переходит в разряд очевидного. "Ну конечно же, дело обстоит именно так, - говорим мы. - Как это я раньше этого не видел". Такой "эффект «Ага!»" может произойти и тогда, когда мы задумываемся о нравственной ответственности в экономике.

БЫТЬ БИЗНЕСМЕНОМ

"Субъективность экономики" подразумевает, что все люди связаны с экономикой. Но некоторые связаны с экономикой более других. Некоторые вовлечены, как принято говорить, в "бизнес". Бизнес - тоже странное слово. Оно происходит от английского слова "занятие". Бизнес есть занятие, а что такое занятие и занятость, хорошо знают все. Тем не менее, обычно под "бизнесменом" имеют в виду человека, который связан с производством и торговлей. Священник, врач, преподаватель или художник - не бизнесмены. Если про таких людей говорят, что они увлекаются бизнесом, то говорят им в осуждение. Сомнительным комплиментом будет заявить, что священник работает в приходе или врач в больнице, "словно для них это бизнес". Слово "бизнес" окружено тенью, нравственной неопределенностью. В этом одна из причин, почему люди, которые действительно связаны с бизнесом, не могут без особого усилия связать свое дело со своими религиозными убеждениями, рассматривать его как служение Богу и ближнему. Мы здесь сталкиваемся с третьей причиной, по которой трудно думать об экономике по-христиански: кажется, что экономика нравственно неоправданна.

Важно понять, почему бизнес нравственно подозрителен. На протяжении последних двадцати лет опросы Гэллапа выясняли у американцев, к каким общественным явлениям они испытывают наибольшее доверие? Почти всегда наиболее доверяют религии (в 1990 году армия взяла вверх), а "большой бизнес" всегда оценивается ниже всех. Уж на что американцы скептично настроены по отношению к средствам массовой информации, а бизнесу доверяют еще меньше. Важно, видимо, что Гэллап спрашивает именно о "большом бизнесе". Многие американцы подозрительно относятся ко всему большому, например, к чрезмерно большому правительственному аппарату. "Большой бизнес" - это такие гиганты, как Дженерал Моторс, Ай-Би-Эм, Сони. Если бы людей спрашивали о "малом бизнесе", то ответы были бы, вне всякого сомнения, более доброжелательными. "Малый бизнес" - это продуктовый магазинчик рядом с домом или сосед, который изготавливает и продает половички. И все-таки в бизнесе вообще есть нечто сомнительное. Он какой-то слишком уж "мирской"...

Бизнес - занятие, лишенное того социального статуса, которым обладают более "возвышенные" профессии: ученые, доктора, духовенство, университетские профессора. Конечно, с этим утверждением не согласятся многие бизнесмены, но обычно они протестуют так, что только обнаруживают свою уязвимость. Во всяком случае, мы говорим о господствующей в нашей культуре точке зрения. Профессионал ценится выше бизнесмена. Профессионал имеет какие-то идеалы. Бизнесмены же - всего лишь занимаются бизнесом, во всяком случае, так многие думают. Делать бизнес, полагают люди, значит всего лишь сколачивать состояние, стараться выскочить вперед.

Люди, которые осуждают корыстность и эгоизм в экономической жизни, обычно обличают капитализм. Но вернее было бы обличать саму человеческую природу, ведь в ней источник проблемы. Социализм неявно это признает, ставя своей целью создание "нового человека", с новой человеческой природой, которая бы изменила всю структуру экономических взаимоотношений. Задолго до разрушительного социалистического эксперимента большевиков, в обществе, которое было вполне капиталистическим, Достоевский написал блистательный от рывок: старец Зосима ("Братья Карамазовы") так описывает экономическое поведение своих современников:

"Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: "Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай" - вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных - зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности еще не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение тем, что сокращает расстояния, передает по воздуху мысли. Увы, не верьте таковому единению людей. Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием, чтоб утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить ее. У тех, которые небогаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут"⁷

Старец Зосима обличает не капитализм или социализм, он обличает жадность и глупость человеческие, обнаруживающиеся всегда и повсюду. Эта унылая картина описывает человеческое поведение вне зависимости от конкретной экономической или политической системы. И сегодня никто не станет отрицать, что толпы жадных, охочих до присвоения людей, ищущих исключительно своего личного обогащения и возвеличивания, занимаются бизнесом. Но неужели именно и только бизнес повинен в этой жадности? Думаю, нет. К несчастью, слишком многие люди, вовлеченные в бизнес, были убеждены, что бизнес - дело грязное и корыстное, как и говорили обличители делового мира. Ничего удивительного, что такие люди не помышляли о том, чтобы серьезно, с религиозной точки зрения отнестись к своему занятию, попытаться работать "для вящей славы Божией".

Не могу поклясться в подлинности следующей истории, но рассказывал ее как будто очевидец. Нельсон Рокфеллер, бывший тогда губернатором Нью-Йорка, участвовал в конференции, проводимой Сазернским университетом. Тема звучала так: "Правительство и бизнес: нравственные аспекты". Рокфеллер выступил с речью о том, что бизнес и правительство нравственно ответственны за то, чтобы заботиться о нищих и, еще шире, строить более справедливое общество. Когда он сел, попросил слова методистский пастор. Как может Рокфеллер, наследник одного из огромнейших состояний в мировой истории, выдавать себя за человека, озабоченного судьбой бедняков и изгоев? Как может человек, обладающий несметными сокровищами и неизмеримым политическим влиянием, даже появляться на публике в этом страждущем мире? Пастор присоединил к этим вопросам несколько цитат из Библии на тему о богачах и их незавидной судьбе на Страшном Суде. Рокфеллер поднялся, чтобы ответить, одновременно говоря что-то своему соседу по президиуму. Он не учел, что микрофон уже включили, и его слова услыхала вся аудитория: "Проклятье! Опять эта чертова христианская этика!"

Многие бизнесмены - капиталисты с нечистой совестью. Подобно Рокфеллеру, они считают "христианскую этику" всего лишь досадным, даже чертовски досадным осуждением того, что они делают в экономике. Их воскресное благочестие и подвиги на протяжении рабочей недели абсолютно не стыкуются друг с другом. Мы увидим, что у многих капиталистов были и есть причины краснеть за себя. И раньше, и теперь филантропия во многом объясняется попыткой купить себе спокойную совесть. Богатые чувствуют свою вину за состояние, которое в глубине сердца они считают нажитым бесчестно. Подозрительно и то усердие, с которым большие корпорации делают публичные пожертвования, поддерживают телевидение, живопись, музыку. Конечно, такая поддержка помогает им вписаться в общество. Однако все время кажется, что где-то в глубине и здесь присутствует нечистая совесть. Глава одной из больших корпораций, объявив о выделении денег на местный театр, сказал: "Мы признаем, что должны что-то возвращать обществу". Следовательно, он считает, что корпорация нечто у общества брала, и брала, вероятно, нечестно. Такой способ оправдания бизнеса нельзя не признать странным.

ВЕСЬМА НЕОДНОЗНАЧНАЯ ОЦЕНКА

Нравственная оценка капитализма, без сомнения, не может быть однозначной. Папа Лев XIII в своей энциклике 1891 года Rerum Novarum ("Новые явления"), положившей начало современному социальному учению Католической Церкви, был более чем резок в обличении грехов капитализма. Мы будем говорить о резких нравственных обвинениях в адрес капитализма и социализма, содержащихся в энциклике Папы Иоанна-Павла II 1991 года - Centesimus Annus. Иоанн-Павел проводит отчетливую границу между "примитивным" капитализмом, характерным для ранних этапов индустриализации, и "новым" капитализмом, который сумел творчески ответить на критику со стороны Льва XIII и других. Но все же и нынешний Папа очень остро критикует человеческое поведение в капиталистической экономике.

Христианство - особенно протестантизм в его кальвинистской форме - сыграло важную роль в возникновении капитализма. В то же время, христианство было самым последовательным критиком капитализма. В этом нет ничего необычного или зазорного, а вот похвальным это быть может. Христианство пробуждает в людях великие устремления, и то же самое христианство требует, чтобы все, достигнутое в результате этих устремлений, оценивалось весьма строго. Такое двойное положение христианства как генератора капитализма и в то же время его критика заведомо мешает ему сохранять равновесие. За последние сто лет (и даже более) христианство чаще становилось - по крайней мере, во многих своих представителях - скорее критиком капитализма. Это относится не только к христианским мыслителям, но и к более широкому кругу христиан, которые вносят свой вклад в культурную и нравственную сокровищницу Церкви.

Многие религиозные группы, особенно в нашей культуре, относятся сегодня с глубоким предубеждением к экономической системе, основанной на голом, необузданном эгоизме. Соответственно индустриализация и рынок, являющиеся механизмом такой экономики, рассматриваются как нечто неподобающее человеческому достоинству или даже прямо ему противоречащее. В начале девятнадцатого века Уильям Блэйк писал: "Неужто Иерусалим воздвигнут здесь, / Посреди страшных сатанинских мельниц?" Вопрос, конечно, был риторическим, и Блэйк смело давал на него отрицательный ответ: "Не прекращу духовной брани, / Ни меч мой не уснет в моей деснице, / Пока мы не воздвигнем Иерусалима / На зеленой и милой английской земле".

Среди тех препятствий, которые следовало устранить мечом, были и мрачные сатанинские холмы капитализма.

Христиане Америки относились к капитализму по-разному. Я живу на Манхэттане недалеко от собора св. Георгия, принадлежащего Епископальной Церкви. На его мраморных стенах увековечены имена членов приходского совета, церковнослужителей и различных приходских чинов от начала девятнадцатого века до первых десятилетий двадцатого. Это весьма достоверная доска почета - или доска позора? Ведь среди имен - знаменитые "бароны-разбойники" позолоченного века, начиная с Джона Пирпойнта Моргана. Все они щедро жертвовали на Епископальную Церковь, отчего ее внушительные храмы и разбросаны ныне по всему городу. Эдит Уортон в своих романах ("Век невинности" и прочие) живописала светское общество "Старого Нью-Йорка", по преимуществу епископальное в конфессиональном отношении и, на первый взгляд, весьма благорасположенное к капитализму. Но этот первый взгляд обманчив, потому что Уортон как раз демонстрировала, что ее герои в высшей степени презирали "новые деньги", сколоченные на "спекуляциях", операциях с деньгами, оскверненные "чрезмерной озабоченностью делами". Отношение высшего общество "старого доброго" Нью-Йорка к капиталистической суете позднее было воспринято как идеал и интеллектуальной элитой Соединенных Штатов, и теми, кто хотел присоединиться к той или другой элите - в том числе и духовенством "традиционных" конфессий, в том числе епископальным.

В последние десятилетия многих священников осуждали за "левацкий" бунт против капитализма, который-де и дает священникам возможность жить - благодаря великодушию отдельных капиталистов. Выступления против капитализма часто осуждают как "лицемерные". Но это опошляет проблему. Во всяком случае, церковное предубеждение против экономической системы, от которой зависят церковники, - явление очень древнее. Если учесть, что некоторые конфессии состоят преимущественно из людей одного класса, то станет понятно, что определенный симбиоз между элитной культурой и взглядами духовенства неизбежен. Но не следует и сводить клерикальное предубеждение против рыночной экономики исключительно к социологическому фактору. Мы видели, что сама суть христианства заставляет с огромной - можно даже сказать, с пророческой - силой обличать мир сей, который слишком далек от того мира, который задумал Господь.

КЛАССОВЫЕ РАЗЛИЧИЯ

Элита общества и ее культура резко отличаются от культуры народной. Но и здесь обобщения могут быть опасны. Один английский путешественник, посетивший Америку в прошлом веке, заметил, что эта страна столь велика и разнообразна, что может снабдить фактами самые противоречивые обобщения на свой счет. Но в целом мы все-таки можем достаточно уверенно заявить, что элита американского общества в целом весьма враждебна к капитализму и рыночной экономике. Совсем недавно, в 1960-е годы, люди, считавшиеся авангардом социального прогресса, определяли себя как "контр-культура". Последовательный критик этого авангарда Лайонел Триллинг из Колумбийского университета называл его "культурой противостояния". Позднее социологи присвоили этой элите имя "знающий класс", и до сего дня идет обсуждения того, в чем же суть этого феномена.

"Знающий класс" (иногда его называют "новым знающим классом" [в России принят термин "интеллектуальная элита"]) состоит из тех членов общества, которые зарабатывают на жизнь, торгуя знаниями или, по крайней мере, идеями. Они противопоставляются бизнесменам - "торгующему классу", классу производящему товары и услуги и торгующему ими. Интеллектуальная элита специализируется на символическом знании. Это означает, что ее члены являются специалистами в символах, метафорах и идеях, которые помогают людям понимать реальность. Они не имеют дела с сугубо техническими знаниями, которые являются уделом инженеров или банкиров. Одним словом, "знающий класс" - это интеллектуалы.

Интеллектуал тогда интеллектуал, когда он в чем-то существенном противостоит обществу, частью которого является. В то же время, согласно этой теории, интеллектуальная элита с большим одобрением относится к любому расширению всевозможных правительственных программ. Объясняется это тем, что многие члены этой элиты получили свой статус и получают свои деньги именно от правительства, через систему университетов и правительственных учреждений, в которых они служат экспертами. Они продают свои экспертизы, а экспертизы легче всего продать другим экспертам, которые, в свою очередь, будут продавать свои. Кто это понимает, тот, естественно, будет стремиться расширить сферу апробированной экспертизы, а это легче всего сделать, расширяя сферу, охватываемую правительственными программами и фондами. Само собой, все это делается ради "общественного блага" - причем понятие "общественный" отождествляется с "правительственным". Интеллектуальная элита и правительство еще крепче связываются общей решимостью "рационализировать" общество. Мы будем говорить об этом подробнее в связи с социальной политикой, помощью беднякам, но и так ясно, что государство есть великий рационализатор, потому что оно по необходимости должно действовать, не обращая внимания на специфику отдельных социальных групп, порождающую "субъективность общественных настроений". Интеллектуальная элита склонна к этатизму, и это, как говорят марксисты, "не случайно".

К тому же, интеллектуальная элита глубоко заинтересована в том, чтобы ее продукция не подвергалась испытанию на широкой публике. Дело в том, что обычные люди, которые составляют большинство во всяком обществе, могут не согласиться с тем, что идеи интеллектуалов - верх премудрости. Члены интеллектуальной элиты не скрывают своего чрезвычайно низкого мнения об идеях (их с ходу называют "предрассудками") простых людей. Среди идей, которые интеллектуалам кажутся наиболее одиозными, а простым людям - наиболее естественными, есть и та простая мысль, что нет ничего дурного в том, чтобы зарабатывать деньги, занимаясь экономикой. Простые люди полагают, что они имеют право спросить у самого выдающегося интеллектуала, видел ли он когда-нибудь стодолларовую купюру? В общем, вульгарность их не знает границ.

Описание интеллектуальной элиты⁸ может быть предметом для раздумий, а может быть и поводом для насмешек. Нет нужды напоминать, что эта концепция создана людьми, которые сами принадлежат к интеллектуальной элите. Теоретики, разрабатывающую концепцию "знающего класса", являются интеллектуалами вдвойне, потому что они, несмотря на свою малочисленность, образуют нечто вроде контр-культуры по отношению к "обычной" контр-культуре. Другие интеллектуалы обычно считают их предателями и, возможно, они правы. Иногда их называют неоконсерваторами, чтобы отличить от других консерваторов, которые, как думают, неспособны выдвинуть сколько-нибудь интересную теорию. Неоконсерваторов обвиняют в переходе на сторону противника - то есть, на сторону бизнесменов. Периодически кто-нибудь с мрачным видом указывает на то, что интеллектуалы-неоконсерваторы получают деньги от фондов, симпатизирующих рыночной экономике, в то время как более почтенные интеллектуалы ведут ангельски непорочное существование на средства правительства или фондов, ратующих за разрешение социальных проблем через укрепление государства.

БАРСТВЕННЫЙ ДУХ

Новый "знающий класс" есть явление в некоторых отношениях недавнее, а вот враждебность интеллектуалов к капитализму имеет очень почтенную родословную. Бернард Марчлэнд в книге "Гуманизм и капитализм"⁹ исследовал американские корни этой враждебности. В Соединенных Штатах, начиная с 1840 года, соединилась немецкая философия и английское влияние (Кольридж, Карлейль, романтики) - результатом стало глубочайшее отчуждение от реального положения дел в современном мире. Оглядываясь на этот период, Ван Вик Брукс писал в 1936 году: "Они все единодушны в своей оценке действительности. Для них она - лишь холодная бесчувственная цивилизация, питаемая коммерческим интересом и отчуждением". Генри Дэвид Торо утверждал, что в мире чистогана и рынка большинство людей "ведут жизнь, полную спокойного отчаяния". Сказано сильно, но, как указывал Марчлэнд, Торо не слишком хорошо знал то, что отвергал. "Я отправился в леса, - писал Торо, - потому что я хотел жить на грани, хотел иметь дело лишь с тем в жизни, что существенно". Ему не казалась существенной та жизнь, которую вели и ведут большинство людей.

Антикапиталистический дух американской культуры в ее интеллектуально утонченном варианте прекрасно описал Джордж Сантаяна в лекции 1911 года, которую он назвал "Барский дух в американской философии":

"Истина заключается в том, что одна половина американской души - та, которая не поглощена практическими делами - осталась, я бы сказал, не то чтобы возвышенной, но несколько отстраненной от действительности и плавно отчалила в тихую заводь, между тем как другая половина, озабоченная техническим прогрессом, индустриализацией и социальными проблемами, ринулась по Ниагаре. Это разделение можно символически обозначить разделением американской архитектуры на два потока: мастерская копия барского особняка... стоит рядом с небоскребом. Воля Америки живет в небоскребе, но Интеллект Америки живет в барском особнячке. Небоскреб отдан американцу, второй (в основном, по крайней мере) - американке. Небоскреб воплощает агрессивную предприимчивость, особняк - изысканную неторопливость и отрешенность высшего света".

Столкновение агрессивной предприимчивости и барской отрешенности анализируется в книге Эн Дуглас "феминизация американской культуры"¹⁰ . К концу прошлого столетия установилось мнение, что сфера утонченного, изысканного - литература, живопись, религия - относится к царству женщин. Мужчины всем этим не занимались, они "вкалывали" на почве грубого бизнеса, чтобы оплачивать счета, которые им подсовывали жены. Филантропией занимались отчасти для успокоения совести, отчасти для успокоения "прекрасного пола". Мужчины покровительствовали искусствам и даже ходили в церковь, чтобы продемонстрировать свое смирение перед духовными ценностями, которые якобы были выше их повседневной работы. О мужчинах же, которые всю жизнь посвящали всяким "барским штучкам" вроде поэзии или религии, не говорили ничего совсем уж скверного, но сказать, что они "обабились" - могли.

Мнение Марчлэнда о влиянии "барственного духа" на отношение к экономике и предпринимательству производит отрезвляющее действие:

"Демократический капитализм оказал интеллектуалам такую поддержку, какую они не видели ни от одного известного истории общественного строя. Коммерция поддержала культуру по совершенно понятной причине: обе основаны на свободе. Свободный рынок поддержал свободную мысль, и, действительно, мысль часто не может быть свободной без рынка. Материальное начало преобразуется в идеалистические достижения культуры и духовности лучше всего в тех обществах, где процветает экономика; именно при этом условии усилия отдельной личности приносят общественно значимые плоды. Капитализм сделал так много для культуры, хотя интеллектуалы все время поливали его грязью. Представить трудно, что бы он сделал, если бы культурные люди поддержали капитализм".

Длительное отчуждение культурной элиты от свободного предпринимательства является по преимуществу протестантским явлением. Культурная история Соединенных Штатов и связана прежде всего с такими протестантскими номинациями, как конгрегационалисты, пресвитериане, епископалы. И это при том, что различные направления кальвинизма сыграли выдающуюся роль в развитии идей и в их взаимодействии с экономикой. Бесчисленное множество книг пропагандирует идею Макса Вебера о связи кальвинизма и отношения протестантов к труду с развитием капитализма. Вебер мог ошибаться в частностях, но в целом почти нет сомнений в том, что феномен, сегодня называемый "демократическим капитализмом", оформился в протестантской и, еще точнее, в кальвинистской среде. Демократический капитализм развивался в Северной Европе и в Северной Америке. Его эволюция, блистательно описанная Майклом Новаком в книге "Дух демократического капитализма", не охватила ни Средиземноморья (несмотря на то, что родился капитализм в городах Италии), ни Латинской Америки. До сегодняшнего, по крайней мере, дня культуры, связанные с католичеством, не играли первой скрипки в развитии свободного предпринимательства. Это одна из причин, по которой Centesimus Annus имеет столь большое потенциальное значение. Социальное учение и духовность католичества, встав на защиту демократического капитализма, могут помочь ценить экономику свободы и предприимчивости, которая теперь лишена помощи со стороны религиозной традиции, некогда ее породившей.

ЯРЛЫКИ И ЖИЗНЬ

В книге "The Naked Pubic Square", опубликованной в 1984 году, я писал о том, как протестантизм состарился, стал консервативным и отошел в сторону от столбовой дороги истории, на которой когда-то играл такую важную роль. Сегодня это стало уже банальностью, и само собой подразумевается, что либеральный протестантизм попал в штиль - если судить о нем по его нравственной энергии, количеству членов, жизненности организационных структур и культурному влиянию. К сожалению, многие христиане, судящие о консервативном протестантизме со стороны, проявляют очевидное злорадство при виде этого упадка. Я думаю, что это неверно стратегически и не слишком порядочно нравственно.

Консервативный протестантизм играл решающую роль в становлении американской нации, и в будущем его роль будет тоже почти наверное очень важной. Личности, которые своим творчеством определили саму суть американской национальной идеи - Ральф Уолдо Эмерсон, Уолт Уитмен, Торо и Джон Дьюи - сами не были традиционными протестантами, но консервативный протестантизм оказал на них огромнейшее влияние. Они бунтовали против него в поисках самоопределения, и то, что их творчество живо сегодня, означает, что не потеряло смысла и то, против чего они бунтовали. Вся культурная история Соединенных Штатов, в том числе и отношение американского народа к экономике, определялась мыслителями, которые не сводили глаз с протестантских проповедников. Эти мыслители эксплуатировали культурный и нравственный капитал консервативного протестантизма так, словно конца этому капиталу не было. Конца ему действительно не видно, но все же этот капитал основательно порастрясли. Понятно, почему люди ищут другие источники нравственной энергии, которые могли бы вдохновлять свободное общество и свободную экономику.

Комментируя Rerum Novarum, Папа Иоанн-Павел II сказал, что мы должны "взглянуть и на то «новое», что окружает нас и очень отличается от «нового» в последнем десятилетии прошлого века" (3). Папа имел в виду необходимость помнить о том, что сто лет назад капитализм был совсем другим, но слова его можно понимать и шире. В Америке принципиально новыми являются изменения в том, какие религиозные традиции оказывают решающее влияние на культуру. Самым главным является то, что на первый план вышли протестантизм евангельского (баптистского) направления и католичество.

Я уверен, что было бы ошибкой полагать, будто баптисты и католики могут просто занять место, принадлежавшее консервативному протестантизму. Почти 90% американцев считают себя христианами, и почти треть этого числа считает себя членами конфессий именно консервативно-протестантских. В обозримом будущем положение вряд ли серьезно изменится. Конечно, Пресвитерианская Церковь, Епископальная Церковь, Объединенная Методистская Церковь, - все эти некогда гигантские национальные святыни ныне находятся в свободном падении, конца которому не видно. Однако в то же время в этих конфессиях есть тысячи отдельных общин, которые процветают и набирают силу. Среди тех "новых явлений", к которым мы должны стремиться, есть и принципиально экуменическая установка в осмыслении проблем экономики и нравственности. Почти невозможно себе представить (хотя, конечно, если очень постараться, то ничего невозможного нет), чтобы консервативный протестантизм вновь стал главной творческой силой нашей культуры. Тем не менее, мы должны желать полноправного участия представителей этой традиции в нравственном переустройстве экономической основы американской жизни и роли Америки в мире.

Место в культурной и политической жизни, как и соответствующее название, не закрепляются навечно за тем или иным историческим явлением. К примеру, либерализм некогда был "жизненно важным центром" (так и называлась книга, которую посвятил ему в 1949 г. Артур Шлезингер). Двадцать лет спустя он был "радикализирован", в результате чего появились неоконсерватизм и неолиберализм, причем оба течения претендуют быть наследниками старого либерализма. А пройдет двадцать-тридцать лет, и сами эти термины, возможно, останутся только в примечаниях к курсам истории для высшей школы. Названия, термины - это всего лишь ярлыки, и содержание их неизбежно меняется. Ярлыки помогают быстро мыслить, быстро классифицировать людей, точки зрения, аргументы; увы, иногда быстрота идет в ущерб качеству мысли. Познавая себя и отличая себя от других (одно неотделимо от другого), мы не должны слишком доверяться словам.

ДЕЛО СОВЕСТИ

Это не значит, что то, как мы определяем свою партийную принадлежность, с кем солидаризуемся и как формулируем свою позицию в важных вопросах вовсе не имеет значения. Например, после революции 1989 года в Центральной и Восточной Европе, после падения коммунизма, необходимо внятно сформулировать, а что, собственно, эти события означают, в терминах дискуссий, которые важны для Запада. К числу наиболее важных из таких дискуссий (в которых, кстати, и христиане спорят друг с другом) относится спор об относительных достоинствах социализма и капитализма, об их перспективах. Мы не можем просто перечеркнуть социализм как ошибку и жить себе с беззаботной улыбкой на лице.

Папа Иоанн-Павел II говорит, что Лев XIII признал социализм принципиально порочной идеей и идеалом. В социалистической идее были заключены семена, которые принесли плоды в виде "реального социализма", построенного после коммунистической революции 1917 года - и плоды эти оказались трагедией для людей. В последние десятилетия интеллектуалы, называвшие себя "богословами освобождения", обычно заявляли, что не являются марксистами, а просто используют марксистскую методологию для анализа ситуации в мире, для выработки рекомендаций по ее улучшению. Папа же хотел именно сказать, что сам анализ такого рода является мертвым и заключает в себе совершенно мертвящие ошибки.

Те, кто критикуют Centesimus слева, утверждают, что Папа отождествляет социализм с его извращениями. Так, в одной из публикаций Всемирного Совета Церквей говорилось¹¹ :

"[В Centesimus} социализм приравнен к тоталитарному государству, сделан атрибутом атеизма, увязанного с рационализмом и Просвещением. Даже если это справедливо относительно социализма в марксистском понимании (но и об этом можно спорить), абсурдно было бы заведомо ограничивать термин "социализм" таким пониманием. Отношение к социализму может быть разное, но существует традиция демократическою социализма, существует традиция христианского социализма, а энциклика делает вид, что ничего об этом не знает".

Читатели Centesimus могут сами решить, "знает" ли Папа о различных социалистических традициях. Он ведь не только пишет о тех принципиальных идеях, которые лежат в основе всех учений и исторических явлений, получивших название "социалистических"; Папа, как мы увидим, очень много говорит о проблемах современных развитых государств с экономикой так называемого смешанного типа.

Слово "социализм" для многих христианских мыслителей является своего рода талисманом. Они могут признать, что провалился тот или иной социалистический эксперимент, но никогда не осудят социализм в целом. И до, и после революции 1989 года многие христиане решительно отказывались верить правде о социализме. Ирвинг Хоу, хотя и не христианин, однако высказал точку зрения многих христиан в лозунге: "Социализм есть имя нашей мечты". Никто в здравом уме не будет мечтать о капитализме. Можно мечтать о каком-нибудь захватывающем изменении в капиталистической системе, но капитализм, в отличие от социализма, никогда не претендовал спасти человечество от жизни в мире греха и страданий.

ПРОСТОЕ И РАДИКАЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

Папа Иоанн-Павел сказал, что социализм как раз рекомендует себя как "простое и радикальное решение" (12). В человеческом сердце всегда есть уголок для утопических надежд, и социализм привлекателен именно для утопизма, привлекателен даже после протрезвления, пришедшего с революцией 1989 года. Наш мир, что и говорить, место в высшей степени далекое от идеала. Именно поэтому, видимо, христиане каждый день молятся: "Да придет царство Твое". Именно поэтому христиане призваны к труду, который бы уменьшил количество страданий и несправедливостей в мире. Иногда говорят, что надежда на грядущее Царство - это христианская разновидность утопизма. Однако христианство противоположно утопии: оно эсхатологично. Вера сосредоточена на том, что сделает Бог, согласно обетованию, явленному во Христе. Утопизм же, говорит Папа, превращает политику в "светскую религию". "Пытаясь вершить суд до времени, здесь и сейчас, человек становится на место Бога и испытывает Его терпение" (25).

Христиане считают, что и в политике, и в экономике человек призван не бороться с Богом, а соработать Творцу, не сомневаясь в Его воле. "То, что в Священном Писании сказано о судьбах Царства Божьего, относится и к жизни временных сообществ, которые… несовершенны и непрочны. Царство Божие... бросает свет на устройство человеческого общества, благодать же проникает в него и его животворит. Именно так легче увидеть, что общество должно быть достойным человека и выправить его недостатки, и укрепить мужество, без которого нельзя работать для добра" (25).

С этой точки зрения, доверие Богу не есть пассивность, но именно "отвага на труд" ради изменения ситуации. Известное изречение гласит, что мы должны молиться так, как если бы все зависело от Бога, и работать так, как если бы все зависело от нас. Но я часто думал о том, что изречение это можно перевернуть. Мир настолько плох, что разумное существо лишь тогда станет трудиться ради его благоустройства, если будет уверено, что все зависит от Бога. Что до молитвы, то разве нельзя сказать, что она достаточно горяча и действенна лишь тогда, когда мы молимся, как если бы все зависело от нас?

Человеческое высокомерие и привело к тому, что социализм заменил такую молитву и такое творчество. Мы опять говорим о "реальном социализме". Не надо удивляться тому, что еще долго будут люди, преданные "идеальному социализму" - социализму "демократическому", социализму "с человеческим лицом", или "третьему пути" между социализмом и капитализмом. Другие люди отказываются от всякого социалистического жаргона, но остаются в некоторых существенных отношениях приверженцами социалистической мечты, когда заявляют, что они - против капитализма, а положительная программа значения не имеет. Если на них надавить, они твердо и непреклонно скажут, что отказываются восхвалять капитализм.

Давить на таких людей не следует. Это немилосердно. Нужно привыкнуть к новой реальности. Для тех, кто еще не в силах открыто встать на сторону капитализма, Папа Иоанн-Павел II предлагает пользоваться другими терминами. Он говорит об "экономике бизнеса", о "рыночной экономике" или просто о "свободной экономике". Какие ярлыки ни используй, речь идет о реальности, которую большинство людей называет капитализмом. Выражение "демократический капитализм" лучше, потому что оно подразумевает динамическое взаимодействие экономики, политики и культуры, которое является ключевым понятием в энциклике Centesimus Annus. Самой серьезной ошибкой было бы считать, что принятие капитализма есть безоговорочная апологетика политической и экономической системы конкретной страны, например, Соединенных Штатов. Ниже речь пойдет о том, что понятие демократического капитализма подразумевает стремление к серьезным реформам. Ни Соединенные Штаты, ни какая-либо иная развитая страна Запада не является образцом той "свободной экономики", к которой призывает Папа.

Вряд ли можно сомневаться в том, что 1989 год от Рождества Христова станет такой же исторической датой, с которой отсчитывается новая эпоха, как 1066, 1517,1776,1789,1914 и 1945. Президент Буш и другие политики заговорили о "новом мировом порядке". Никто не представляет ясно, что это означает, но всем кажется, что нечто вроде нового мирового порядка приблизилось. Такой новый порядок должен состоять из многих элементов, но одним из важнейших является экономика. Свободная экономика явно будет определять будущее постсоциалистического мира. От этой предпосылки зависит многое, особенно для многих миллионов людей в бедных странах и для бедняков в странах богатых.

В этой главе шла речь о том, почему христианам нелегко по-христиански думать об экономике. И сам предмет слишком труден, и наука, которая ему посвящена, не совсем уверена в самой себе. Еще большая внутренняя противоречивость свойственна религиозной мысли, которая, с одной стороны, породила и взрастила капитализм, но одновременно постоянно нападала на экономическую предприимчивость и провозглашала ее безнравственной. Эти противоречия религиозной мысли взаимодействуют, обогащая друг друга, со взглядами, глубоко укоренившимися в нашей культурной элите, иногда называемой интеллектуальной. Сейчас пойдет речь о том, каковы же результаты, которые вырабатывались и вырабатываются в ходе этих конфликтов и противоречий, - результаты, проявляющиеся в американской религиозной и политической мысли и, особенно, в американском католичестве.

|< в начало	<< назад	к содержанию	вперед >>	в конец >|