| |< в начало | << назад | к содержанию | вперед >> | в конец >| | |||
 |
|||||||
ВВЕДЕНИЕ
О чем и для чего написана эта книга
Эта книга о том, что можно наживать добро и можно добро делать, можно заботиться о своем бизнесе и можно - Друг о друге. Далеко не очевидно, что можно делать то и другое одновременно. Более того: обычно предполагают, что одно с другим плохо уживается, а иногда - что одно непримиримо враждебно другому. Часто говорят или, по крайней мере, думают, что мы должны выбирать и либо делать добро, либо его наживать, заботиться либо о бизнесе, либо о людях. Уживаются эти занятия действительно с трудом, выбирать и вправду приходится, но эта книга - о том, почему, по внимательном рассмотрении, не обязательно противопоставлять добро для себя добру для других, заботу о делах - заботе друг о друге. Все это отнюдь не противоположности, и на самом деле эти занятия могут требовать, чтобы ими занимались одновременно.
Эта книга также - и это, пожалуй, самое важное, - о нравственных проблемах, которые возникают перед человеком в свободном обществе. Свобода не есть свобода от проблем. Большинство людей в прошлом не ведали социальной свободы. Даже сегодня, большинство людей живет в обществах не свободных. Свобода - не "естественное" состояние человечества, и далеко не очевидно, что свобода вообще нужна. Свобода - всегда под вопросом, всегда должна свидетельствовать о себе. А это означает, что люди, которые хотят быть свободными, которые все-таки живут свободно, должны свидетельствовать о самих себе.
Эта книга - об экономической свободе, но экономикой эта книга не ограничена. Ведь экономическое поведение неразрывно связано с другими сферами жизни общества, особенно с политикой и культурой. Сфера, которую мы называем культурой, по существу своему является сферой нравственности и духовности. Вот почему эта книга, именно потому, что она посвящена экономической свободе, говорит также о демократии и нравственных истинах, благодаря которым свобода увязывается - или должна увязываться - со справедливостью.
Может показаться, что говорить о нравственном измерении свободы стало гораздо легче после той революции, которая произошла в 1989 году в Центральной и Восточной Европе. С падением коммунистической идеологии главная альтернатива свободному обществу безвозвратно дискредитирована. Теория и практика "реального социализма" вышвырнуты, как любили говорить марксисты, на обочину истории. По всему миру народы пробуждаются от кошмара социализма и со свежей надеждой обращаются к демократическим моделям свободы, в том числе - свободы экономической. После долгих тревожных десятилетий холодной войны кажется, что демократия победила с неожиданной внезапностью и убедительностью. Может показаться, что после этого говорить о нравственном измерении свободного общества очень легко. Может даже показаться, что говорить об этом вовсе и не нужно, что свобода - самоочевидное благо, ставшее ныне очевидным для всех.
На самом деле, однако, сегодня, возможно, труднее говорить о нравственном измерении свободы. Во время холодной войны защитники свободы имели дело с ясной и реальной угрозой, с ясным и четким контрастом. Капиталистическое общество, при всех его пороках, было несомненно (несомненно для всех, кроме упрямых слепцов) несравненно предпочтительнее главной альтернативы. Свободное общество было оправдано уже тем, что оно противопоставлялось обществу рабскому, а для вящей убедительности на социальное рабство всегда можно было показать пальцем.
В нашем веке идея демократии получила второе дыхание благодаря контрасту с двумя безусловно отвратительными идеями: национал-социализмом и коммунизмом. Начиная с 1930-х годов многим людям даже в демократических странах казалось, что теория и практика свободы трещат под интеллектуальным натиском, что будущее - за людьми типа Муссолини, Гитлера или Сталина, После того, как фашизм и нацизм проявили себя во Второй мировой войне и были разгромлены, демократическая идея была, казалось бы, триумфально оправдана, хотя те, кто надеялся на грядущую победу коммунизма, были не столь уж малочисленны.
Сегодня коммунизм еще не исчез с лица земли. В таких странах, как Китай, Вьетнам и Куба одряхлевшие деспоты пытаются продлить его век. Но теперь почти весь мир считает их попытки не провозвестниками будущего, а безжизненными останками, покачивающимися на мертвых водах каких-то отстойников истории. Коммунизм более - не всемирная угроза, у этой агрессивной идеи нет уже ни нравственной энергии, ни военной мощи. Таким образом, свободное общество впервые, начиная по крайней мере с 1917 года, не имеет самоочевидного оправдания в лице идеологической агрессивной альтернативы. Поэтому защищать нравственные устои свободы стало делом не менее, а более важным, поэтому это стало и делом более трудным. Борьба с нацизмом и коммунизмом, каких бы ужасных человеческих жертв она ни стоила, в нравственном и интеллектуальном отношении оправдывалась легко и дешево. Теперь - и, будем надеяться, в обозримом будущем - мы лишены таких глобальных монстров, которые одним своим существованием убеждали нас, что наше собственное общество нравственно оправдано.
Свободное общество - либо, иначе, конституционная или представительная демократия, - не есть безусловный или само собой разумеющийся способ организации общественной жизни. Демократия это человеческое изобретение, достижение, никогда полностью недостижимое. Отцы-Основатели Соединенных Штатов прекрасно понимали, что речь идет о novus ordo seclorum - новом строе для многих столетий; и слова эти выгравированы на Большой Государственной печати Соединенных Штатов. Авраам Линкольн в своей речи в Геттисберге говорил о гражданской войне между Севером и Югом как о великом испытании: способна ли американская нация или любая другая нация, преданная идее свободы, существовать в истории сколько-нибудь долгое время? Демократия есть эксперимент, который длится постоянно. Казалось бы, странно называть Америку экспериментом. Страна насчитывает двухвековую историю, она является самой старой, самой большой, самой могучей и во многих отношениях самой стабильной республикой за всю историю человечества. И все же американские идеалы сегодня столь же дерзки, как и тогда, когда Джефферсон обмакнул гусиное перо в чернила, чтобы начать символ американской свободы словами: "Мы придерживаемся следующих истин..."
Эксперимент будет длиться, пока этих истин придерживаются. Когда американцы разучатся убедительно выражать истины свободы, они с ужасом обнаружат, что и помимо свободы есть великое множество способов организовать общество. Без Сталинов и Гитлеров главным врагом свободы становится наше безразличие к ее истинам. Утверждение Г.К.Честертона о том, что Америка - это народ с душой, как у Церкви, справедливо лишь до тех пор, пока Америка считает себя экспериментом по выработке надежды на novus ordo seclorum. Америка есть первый народ в истории человечества, у которого есть цель, подобная символу веры. Она не возникла внезапно, но постепенно и сознательно вырабатывалась. В этом смысле, Америка есть первая универсальная нация, потому что все, кто разделяет символ ее веры, могут присоединиться к ней - и, действительно, этот символ исповедуют в самых отдаленных частях планеты.
Разговоры об американском символе веры могут раздражать. Они и должны раздражать. Мы знаем, что идея универсального призвания имеет свою теневую сторону, искушает заменить рассудок - манифестом. Мы знаем, что вера в Американский Образ жизни есть своего рода "гражданская религия", которая легко оборачивается идолопоклонством. Так оно и бывает, когда мы забываем, что истины, которые мы исповедуем, есть истины, доказываемые в ходе эксперимента, у которого всегда будут придирчивые критики. Отцы-Основатели не выдумали истины, которые они исповедовали. Их подвиг заключался в том, что на истинах, которые уже имели долгую и спорную историю, они осмелились построить определенный конституцией порядок. Их идеи подчас были экстравагантной смесью шотландского просветительства и кальвинистского христианства. Эти идеи оформились благодаря демократическим устремлениям английских диссентеров, идеализированные представления которых о республиканском Риме и Афинах эпохи Перикла придали абстракциям убедительный румянец. Результат можно примерно охарактеризовать как синтез пуританства и локкианства. Из этого синтеза они изготовили конституционно упорядоченный общественный договор, в котором цель и обязательства участников формулировались в стиле Завета Бога с избранным народом.
Чтобы описать эксперимент, в котором общественный договор сплавился с промыслительным заветом, мало просто повторить формулы Отцов-Основателей. Хотя слова Конституции сохраняют свою юридическую силу, сами по себе обеспечить будущее эксперимента они не могут. Каждое новое поколение должно заново продумывать идеи свободы, выражать их от своего имени, и особенно необходимо поступать так поколению нынешнему. Иначе конституционные гарантии свободы станут, как выразился Джеймс Мэдисон, бумажными барьерами на пути тирании.
Многие выдающиеся американцы и в нашем веке предлагали различные способы обновить те идеалы, которые дают жизнь свободному обществу. Джон Дьюи [Dewey], считавший, что традиционная религия мертва, предлагал создать новую "общую веру". Уолтер Липман ратовал за "философию общества", Джон Роулз [Rawls] разработал изящную "теорию справедливости", Ричард Рорти пропагандировал "ироничный либерализм", который, как он рассчитывал, может взрастить нравственную солидарность, необходимую для демократического общества. Легко продолжить список славных мыслителей, которые разрабатывали концептуальные схемы аналогичного предназначения.
Беда в том, что все эти усилия по духу своему чрезвычайно далеки от той самой демократии, которой они хотят послужить. Их результат - идеи, интересные для дебатов среди академической элиты. Весьма впечатляющую книгу Роулза "Теория справедливости", к примеру, прочли несколько тысяч человек, и тысячами меряется число возможных истолкований этой книги. Теория же демократической справедливости по природе своей должна быть такой, чтобы ее истинность была доступна людям, которые хотят быть демократами. Элитарность не слишком демократична. Демократию нельзя нравственно оправдать идеями, которых народ не понимает или не принимает.
Демократические идеи, по крайней мере в Америке, должны как-то соотноситься с нравственными идеалами, которые утверждает и поддерживает религия. Токвиль сказал, что религия есть первый политический институт американской демократии. Сегодня это высказывание еще вернее, чем в 1830-е годы. Все опросы показывают, что 90% (разница в 2-3% несущественна) американцев считают себя христианами или иудеями и что 95% заявляют себя верующими в Бога, И еще большее, поистине ошеломляющее, число людей считает, что нравственность прямо или косвенно коренится в религии. В итоге, иудео-христианская традиция в 1992 году, как и в 1776, является точкой отсчета для нравственного сознания американского общества и отдельных американцев, на ней основаны американская иерархия ценностей и мировоззрение. (Я знаю, что есть противники термина "иудео-христианская традиция", которые будут настаивать на том, что иудейская и христианская традиции друг с другом не связаны. Я считаю, что говорить об иудео-христианской традиции допустимо, но доказывать это здесь нет места).
"Мы придерживаемся следующих истин...", - заявили Отцы-Основатели, и будущее нашего конституционного строя зависит от того, сможем ли мы и далее принимать эти истины в свое сердце и выражать их так, чтобы на них основывался наш синтез пуританства с локкианством. Те вожди нации успешно выводили страну из огромных потрясений, которые понимали необходимость убеждать нацию на языке, который основан на мировоззрении и языке библейской традиции и который затрагивает глубочайшие струны в душе американского народа. Авраама Линкольна совершенно справедливо называли величайшим "публичным богословом" в истории американского эксперимента. Он сформулировал учение об ответственности нации и о национальном искуплении, которое, я думаю, будет владеть сердцами и умами американцев, пока мы продолжаем наш эксперимент. Вудро Вильсон не сумел убедить американцев в необходимости вступления в Лигу Наций, но его видение будущего, его выступления перед народом (по духу своему глубоко религиозные) пробудили в американцах чувство своего единства со всем миром, своей глобальной ответственности. Рональд Рейган, которого трудно было назвать образцовым прихожанином, завоевал, к разочарованию и изумлению своих политических противников, поддержку большинства американцев во многом потому, что демонстрировал уважение к их нравственным и религиозным чувствам. Те, кто не смог выказать такого же уважения, жаловались, конечно же, что он "эксплуатирует" эти чувства.
Самым лучшим примером из современной истории является, возможно, Мартин Лютер Кинг. Я имел счастье непосредственно работать с Кингом на протяжении нескольких лет в качестве посредника между его Конференцией Христианских Лидеров Юга и другими общественными движениями того времени. Меня иногда поражало, как часто средства массовой информации, да и многие политические деятели, неверно воспринимали идеи Кинга. Во время его публичных выступлений телевизионщики включали свои прожектора и камеры, когда он касался чисто политических проблем, актуальных в те дни, и выключали их, стоило ему заговорить на языке христианства, на языке Библии, о том, что он видит основу идей, вдохновляющих движение за гражданские права, в представлениях о ценности человека, о творении и искуплении, о прощении и обетовании Царства. Через несколько дней после его гибели 4 апреля 1968 года в католической церкви в Гарлеме состоялась торжественная мемориальная служба, на которой присутствовало огромное количество людей. Репортер из программы вечерних новостей упомянул, что это была религиозная служба, и заметил: "Это и понятно, ведь, в конце концов, Кинг был сыном священнослужителя".
Образцом личной нравственности Кинг не был, но когда он публично выступал с защитой своих идей и самого себя, он становился прежде всего христианским священнослужителем. Он понимал, что пробудить совесть американского народа и его лидеров можно лишь, взывая к тем истинам, которые люди сознательно считают своими идеалами. Кинг, как и Линкольн, потому так влиял на слушателей, что он искуснейшим образом соединил американскую действительность с библейской, с образами Ветхого и Нового Завета. Великая речь "У меня есть мечта", произнесенная в связи с Линкольновским юбилеем в августе 1963 года, будет, я уверен, и через много лет считаться самым могучим и почти совершенным выражением нашего синтеза пуританства и локкианства. Кинг показал, как он любит американский эксперимент, и страстно воззвал к тем истинам, о которых большинство американцев мечтают - иногда чуть ли не отчаянно мечтают - сказать: "Мы придерживаемся следующих истин..."
Конечно, найдутся люди, которые заявят, что Линкольн, Кинг, Рейган и многие другие просто цинично использовали красивые слова, чтобы добиться своих - самых разных, добрых и злых - целей. К нравственности взывают лишь для того, чтобы скрыть от общества свои подлинные намерения за газетными штампами и риторическим туманом. Тем, кто так смотрит на мир, трудно поверить, что в то, во что сами они не верят, могут верить восхищающие их люди. Трудно им поверить в нравственную и духовную чистоту и тех людей, которых они презирают. Такая всеобъемлющая подозрительность последовательно разрушает нравственную традицию, взрастившую демократию. Линкольн-де и в Бога не веровал, и рабство любил. Но самые скептические носители этой всеобъемлющей подозрительности не могут, тем не менее, не признать, что в нашей общественной жизни нравственность полезна и социально, и политически. Даже и считая Линкольна лицемером, им приходится признать, что он использовал и должен был использовать те истины, которых придерживаются люди.
Возрождение и утверждение идеи свободного общества, включающего в себя свободную экономику, зависит, таким образом, от нашей способности припадать к источнику народной веры в добро, народного нравственного чутья. В Америке эти качества по сути своей религиозны. Естественно, мы должны обратиться к тем институтам, которые в нашем обществе главным образом и несут нравственную и религиозную традицию, и к тому, насколько религиозные институты Америки выполняют эту свою функцию. Ниже мы рассмотрим различные аспекты религиозной ситуации.
Руководство основных, традиционных для Америки протестантских конфессий сегодня, если сказать коротко, глубоко деморализовано. Часто оно ведет себя так, словно разочаровалось в самой идее построения свободного общества. Такое руководство вряд ли сможет помочь возродить американскую идею свободы. Евангелисты и фундаменталисты в целом процветают, но они еще не наработали той критической массы интеллекта и культуры, которые необходимы, чтобы дать народу ясное понимание смысла американского идеала. Большинство иудейских организаций неустанно секуляризуются, хотя сегодня есть и обнадеживающие признаки того, что в иудаизме возникает новое поколение мыслителей, которые намерены сократить расстояние между религией и функционированием нашего общества.
В итоге мы остаемся лицом к лицу с американским католичеством. Эта книга есть прежде всего католический вклад в общественную дискуссию о новом социальном порядке (novus ordo seclorum). Предмет разговора, однако, интересен не только для католиков, потому что задумываться над этой темой приходится всем американцам. Мы сосредоточимся на социальном учении Католической Церкви, и особенно на замечательной энциклике 1991 года Centesimus Annus ("Сотый год"), которой было отмечено столетие другой энциклики - Rerum Novarum ("Новые явления"). Энциклика Папы Иоанна-Павла II от 1991 года вызвала небывалый общественный интерес. Эссе автора данной книги "Папа поддерживает «новый капитализм»" было опубликовано в "Уолл Стрит Джорнел" 2 мая, на следующий день после официального издания энциклики. Может быть, из-за того, что эссе появилось в таком журнале, некоторые читатели предположили, что Centesimus является безоговорочной апологией капитализма. Но Папа защищал новый капитализм, и эссе кончалось утверждением, что "новый капитализм еще едва начал свое существование".
Эта энциклика, как и прочие энциклики Пап в последние десятилетия, обращена не только к верующим католикам, но "ко всем людям доброй воли". Всем людям доброй воли есть смысл знать, что говорят Папы о проблемах, затрагивающих человечество. Каждый четвертый американец - католик. Вопреки средствам массовой информации, много писавшим о том, что за последние годы единство католиков ослабело, для подавляющего большинства католиков лояльность Папе - не пустой звук. Сегодня Католическая Церковь насчитывает по всему миру более миллиарда членов, тысячи епископов, сотни тысяч священников и монахов. В современном мире она, без сомнения, является самым крупным и распространенным институтом, осуществляющим и нравственное воспитание.
Конечно, папские энциклики читают сравнительно немногие, а многие из читающих с ними не соглашаются. Но есть все основания полагать, что то изменение в иерархии ценностей, которое обозначено, к примеру, в Centesimus Annus, будет донесено через тысячи католических организаций до умов миллионов людей и в Америке, и в отдаленнейших уголках планеты. Даже люди настроенные подозрительно или враждебно по отношение к католичеству захотят узнать, как оно влияет на культуру и нравственность нашего времени. Кроме того, я надеюсь, читателям будет интересно ознакомиться с аргументацией социального учения католичества. Эта аргументация и по сути своей, и по выводам обращена прежде всего к обществу. Мы увидим, что Centesimus не стесняется открыто утверждать истинность христианства, но прежде всего эта энциклика говорит о современном состоянии человечества, о том, почему это состояние требует свободного общества и свободной экономики.
Сэмюэл Хантингтон, профессор политологии Гарвардского Университета, сформулировал идею "третьей волны" демократии в современном мире1 . Первая волна поднялась в 1820-е годы и закончилась с образованием диктатур 1920-х, была по преимуществу северо-американским и европейским явлениям, брала свое начало в Американской и Французской революциях. Вторая волна последовала за победой союзников во Второй мировой войне и результатом ее стали демократии в Западной Германии, Италии, Австрии, Японии, Корее; в Турции, Греции и в большинстве стран Латинской Америки усилились демократические тенденции. По мнению Хантингтона, обе эти волны были связаны со странами - прежде всего, с Соединенными Штатами - в которых доминировал протестантизм. Многие ученые еще недавно считали установленным фактом то, что существует обязательная, существенная связь между протестантизмом и демократией. Эта точка зрения опирается на многие исторические данные2 .
Третья волна демократии, которая длится по сей день, началась после падения португальской диктатуры в 1974 году и носит по преимуществу католический характер. Демократической стала Испания, волна захлестнула Южную Америку, затем Центральную, в 1980-е годы - Юго-Восточную Азию. Была повержена диктатура Map-коса на Филиппинах - единственной католической стране в этой части мира. Все это привело к революции 1989 года в Центральной и Восточной Европе, причем в авангарде событий оказались Польша и Венгрия. "Будущее третьей волны, - пишет Хантингтон, - зависит, следовательно, от того, насколько западное христианство сумеет проникнуть в страны, сейчас вовсе или почти им не затронутые, и от того, насколько прочно демократия утвердится там, где христианство не определяет сознание общества... Конечно, западное христианство вовсе не обязательно для демократии - свидетельство тому Греция, Индия, Шри Ланка, Израиль и Япония. Но, за исключением этих стран, лишь очень немногие общества, в которых отсутствовало западное христианство, смогли установить у себя сколько-нибудь прочную демократическую систему". Если Хантингтон прав, а меня его доводы убеждают, то будущие перспективы демократии и христианства могут быть связаны друг с другом довольно сложными путями. Для будущего демократии в Восточной Европе исключительно важна позиция православия, и почти везде - влияние католичества.
Это лишь наблюдения, никоим образом не притязания. В исторической перспективе мы видим, что быстрее всего развиваются две формы христианства: католичество и евангельское христианство фундаменталистского толка. Часто эти формы сталкиваются друг с другом - особенно в Латинской Америке. Католичество скорее защищается - по крайней мере, в некоторых латиноамериканских странах. В мировом масштабе Католическая Церковь, с ее высоким уровнем централизации и иерархичностью насчитывает по крайней мере втрое больше членов, чем конфессии евангельского фундаментализма. Но попробуем мысленно абстрагироваться от злобы дня. Разве нельзя предположить, что, вопреки первоначальному впечатлению, эти две силы действуют в одном направлении, распространяя не только веру в Бога Авраама, но и те демократические идеалы, которые рождены верой и непрерывно верой поддерживаются?
Нельзя переоценить роль католичества в революции 1989 года. Попробуйте сказать жителям Центральной и Восточной Европы, что на Западе развал коммунизма приписывают в основном Михаилу Горбачеву - ответом будет изумление и недоверие. Там допускают, что Горбачев сделал многое тем, что не послал войска на подавление восстаний, как часто и зверски делал Советский Союз ранее. Но восстание в Польше и других странах объясняют в первую очередь влиянием Иоанна-Павла II. Вскоре после начала его понтификата в 1978 году Папа посетил Польшу - и миллионы людей публично выразили свою преданность католической вере. Это ознаменовало скорый и верный конец тирании. Большинство западных аналитиков уделяют мало внимания религиозному фактору в драматическом развитии событий в Восточной Европе. Но это лишь отражает глубоко укорененный предрассудок, являющийся частью неизбывного разрыва между тем, как воспринимает реальность интеллектуальная элита общества, и тем, какие культурные силы на самом деле действуют в этой реальности.
Я понимаю, что многие читатели несмотря на все сказанное выше не согласятся с идеей, что Католическая Церковь может сказать что-то важное о проблемах демократии в современном мире. Они привыкли верить в то, что Церковь это последний оплот борьбы с современностью вообще и демократией в частности. Этот предрассудок основан на фактах, особенно на истории Контр-Реформации, которая продолжалась с шестнадцатого века и до II Ватиканского Собора, закончившегося в 1965 году. Католичество и по сей день критически относится к некоторым аспектам современного мира и, во всяком случае, решительно отвергает демократию как принцип устроения внутрицерковной жизни. Но дело в том, что социальное учение католичества дает оригинальную точку зрения на современность и на демократию в социальной жизни. Католичество есть особый способ мышления, который способен в значительной степени помочь возрождению и укреплению идеи свободного общества, в том числе и свободной экономики.
Я пытался сделать структуру этой книги максимально простой и понятной. В ней десять глав. Первые две главы посвящены вечным проблемам экономики, морали и религии - особенно тому, как эти проблемы дискутируются в американском обществе. Третья и четвертая главы разбирают вопрос о том, что такое "католическое учение", какое значение имеет позиция церковной иерархии в социальных вопросах, каковы наиболее распространенные ошибки в понимании католичества в этом отношении. Эти главы необходимы для того, чтобы понять теоретическое и практическое значение Centesimus Annus для различных аспектов политических дискуссий в современной Америке. Анализ самой энциклики содержится в главах с шестой по десятую. Но этот анализ предваряется пятой главой - "Знамения времени". Это не просто введение. Эта глава рассказывает о том, как Папа понимает Революцию 1989 года, о том, как эти события помогают взглянуть на историю с точки зрения человеческого достоинства и промысла Божия.
Итак, книга состоит из четырех разделов: первый посвящен экономике и нравственности (главы 1,2), второй - социальному учению католичества (главы 3,4), третий раздел посвящен Революции 1989 года (глава 5) и четвертый - тому, как все сказанное в первых трех разделах может помочь привести нашу общую жизнь в большее соответствие со справедливостью и дружбой (главы 6-10). Важно подчеркнуть, что эта книга является всего лишь интерпретацией социального учения Католической Церкви и, в частности, энциклики Centesimus Annus. Читатель понимает, что я считаю свою интерпретацию верной и убедительной. Но все же я выступаю лишь как один из участников не завершенной дискуссии. Я прекрасно понимаю, что мое слово в этой дискуссии - не последнее и не решающее. Поэтому я стремлюсь к тому, чтобы читатель мог обдумать свое собственное понимание этого текста. Я уверен, что эта энциклика в течение долгого времени будет помогать продвижению третьей волны демократии.
Эта книга много говорит об экономических вопросах, хотя автор ее прекрасно знает, что он - не экономист. Папа, конечно, тоже не экономист. А если серьезно, то в этой дискуссии сугубо экономическая квалификация не является главной. Где она требовалась, автор обращался к более информированным источникам, а если какие-то ошибки все-таки будут обнаружены и указаны, то они будут обязательно и с благодарностью исправлены. Нет нужды говорить, что это относится и к прочим аргументам, прозвучавшим в книге. Автор имеет некоторое представление о своих читателях и критиках, а потому абсолютно уверен, что случай поблагодарить их за замечания ему представится...
Я глубоко признателен людям, которые взяли на себя труд прочесть рукопись этой книги целиком или частями и высказали свои замечания и предложения, оказавшиеся чрезвычайно полезными. Это Мэтью Бэрк из журнала "Фэст сингз", Мидж Дектер из Института религии и общественной жизни, Эвери Даллес из Фордхэмского Университета, Ян Мэркхэм из Экзетерского Университета, Майкл Новак из Института американского предпринимательства, Джеймс Нэхтерлейн из журнала "Фэст сингз" и Джордж Вейгель из Центра по изучению этики и социальной политики. Я надеюсь, что они увидят: их замечания учтены, так что и они несут некоторую долю ответственности за эту книгу. Я благодарю за помощь Эли Познера и моего секретаря и коллегу Дэвида Голдмана, который, как всегда, помог закончить работу в срок.