ЭПИЛОГ: ЖИВАЯ КАРТИНА
Когда осенью 1983 года я впервые увидел репродукцию картины Рембрандта, мое внимание сразу же было приковано к рукам отца, прижимающего к груди своего сына. Это был образ прощения, примирения, исцеления; он также олицетворял собой покой и безопасность, ставшие результатом возвращения домой. Я был глубоко тронут этим изображением объятий отца и сына, все мое существо испытывало непреодолимое стремление оказаться на месте этого молодого человека, возвратиться домой и получить прощение. Так встреча с картиной послужила началом моего возвращения.
Со временем моим домом стала община «Ковчег». Никогда не мог себе даже представить, что люди, мужчины и женщины, страдающие умственным расстройством, окажутся теми, кто встретит меня на пороге дома, положит мне руки на плечи и дарует свое благословение. В течение долгого времени я стремился обрести мир и покой среди «мудрых и разумных», забывая о том, что истина Царства Небесного открыта «младенцам» (Мф 11:25), что «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых» (1 Кор 1:27). Но когда я встретил теплый, искренний прием со стороны тех, кому нечем гордиться, испытал любовь, исходящую от людей, не задающих вопросов, я стал открывать для себя, что подлинное духовное возвращение домой означает возврат к «нищим духом», к тем, кому принадлежит Царство Небесное (Мф 5:3). Оказавшись в объятиях людей, обделенных умственными способностями, я чувствовал себя в объятиях Отца.
То обстоятельство, что я познакомился с картиной во время своего пребывания в общине для страдающих умственным расстройством инвалидов, позволило мне обнаружить очень важную связь, имеющую глубокие корни в таинстве нашего спасения. Это связь между благословением, идущим от Бога, и тем благословением, которое даруют нам нищие. В «Ковчеге» я понял, что это одно и то же благословение. Великий голландский художник не только открыл для меня самые заветные устремления моего сердца, но и позволил мне узнать, что эти устремления могут быть реализованы в той самой общине, где я впервые познакомился с его картиной.
Прошло шесть лет с того момента, когда, находясь в Троли, я увидел репродукцию Рембрандта, и пять лет, как я принял решение избрать «Ковчег» своим домом. Размышляя о том, что произошло за эти годы, я обнаружил, что инвалиды и те, кто с ними работает, «оживили» во мне картину Рембрандта, и это превзошло все мои ожидания. То, как тепло встретили меня в большей части домов «Ковчега», позволило мне самому пережить возвращение младшего сына. Кстати, гостеприимные встречи и разнообразные праздники очень характерны для жизни этой коммуны. В её жизни много приветствий, объятий и поцелуев, песен и шуток, всевозможных праздников, так что постороннему наблюдателю все события, происходящие в «Ковчеге», могут показаться одним непрерывным торжеством по поводу возвращения домой.
Также мне пришлось пережить в себе историю старшего сына. До того момента, когда я посетил Санкт-Петербург и увидел картину в подлиннике, у меня было более чем скудное представление о том, какую роль играет у Рембрандта этот персонаж. Но, побывав там, я буквально почувствовал напряжение, вызываемое им в картине. Перед нами не только исполненная света сцена примирения между отцом и сыном, но и мрачная фигура старшего сына, сохраняющего дистанцию и всем своим видом выражающего недовольство. На картине - покаяние, но рядом - гнев. Нам показывают не только общность, но и отчужденность. Мы чувствуем не только исцеляющее тепло, но и холодный, критический взгляд. С одной стороны - милость и сострадание, с другой - упорное сопротивление, нежелание принять их. Очень скоро я обнаружил старшего сына в себе самом.
Жизнь в коммуне не освобождает от власти сил тьмы. Даже наоборот. Мне кажется, что свет, к которому я стремился, отправляясь в «Ковчег», помог мне явственно увидеть все темные стороны моей души. Зависть, гнев, ощущение того, что меня игнорируют и отвергают, чувство отчуждения - все это явственно обнаружилось во время пребывания в общине, члены которой стремятся к взаимному прощению, примирению и исцелению. Общинная жизнь сделала меня открытым для настоящей внутренней борьбы, цель которой - продвижение к свету, в то время как тьма по-прежнему в реальной жизни являет свою силу.
В то время как я жил сам по себе, мне казалось совсем нетрудным сдерживать в себе старшего сына, не выпускать его на свет Божий. Но, разделив свою жизнь с другими, с теми, кто не привык скрывать свои чувства, я очень быстро столкнулся внутри себя с этим персонажем. Жизнь в коммуне лишена романтизма. Вся ее суть состоит в том, чтобы непрерывно двигаться из окутывающей нас тьмы в сторону света, в объятия Отца.
Инвалидам нечего терять. Они бесхитростны и не скрывают, кто они на самом деле, открыто выражают любовь и страх, нежность и боль, проявляют щедрость, а в равной мере и эгоизм. Они просто такие, какие есть. Это позволило им с легкостью разрушить все замысловатые барьеры, которые я возвел вокруг собственного существа, и потребовать, чтобы я был открыт для них так же, как они открыты для меня. Их болезнь сняла завесу тайны с моей собственной болезни. Их боль стала отражением моей боли. Их уязвимость показала мне, насколько я уязвим. Заставив меня обнаружить в себе старшего сына, «Ковчег» открыл путь для его возвращения домой. Больные люди, инвалиды, встретившие меня на пороге дома и пригласившие к своему столу, поставили меня лицом к лицу с моим «я», еще далеким от полного преображения, и стало очевидно, что мне только предстоит пройти свой путь.
Все это оказало огромное воздействие на мою жизнь, и главное, что дало мне пребывание в «Ковчеге»,- осознание своего призвания стать отцом. Я был одним из самых старших членов общины, являлся ее духовным пастырем, и казалось вполне естественным воспринимать себя в качестве отца. В силу рукоположения я имел такой сан. Теперь же я должен был этому званию соответствовать.
Стать отцом в общине, где живут умственно отсталые люди, и те, кто ухаживает за ними, намного труднее, чем разобраться внутри себя с проблемами старшего и младшего братьев. Отец, изображенный Рембрандтом, - человек, опустошенный страданиями. Он пережил множество «смертей» и стал открытым для того, чтобы принимать и отдавать. Его протянутые руки ничего не просят, не хватают, не требуют, ни от чего не предостерегают, никого не судят и не осуждают. Эти руки благословляют, отдают все и ничего не ожидают взамен.
Передо мной стоит теперь трудная, кажущаяся невыполнимой задача - ребенок, младенец внутри меня должен уйти и уступить свое место. Св. апостол Павел пишет об этом недвусмысленно: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Кор 13:11). А ведь как удобно быть непутевым младшим сыном или его гневливым старшим братом.
Наше общество почти целиком состоит из непутевых и недовольных детей, мы окружены себе подобными и чувствуем свою солидарность с ними. До тех пор пока я являюсь частью общества, эта солидарность для меня единственная остановка на пути, который ведет меня в сторону куда более отдаленной станции - к одиночеству Отца, одиночеству Бога, абсолютному одиночеству сострадания. Обществу не нужен еще один младший или старший сын, пусть даже и испытавший преображение; нужен отец, всегда готовый протянуть руки навстречу и заключить в объятия своих детей, возвращающихся домой. Все во мне противится этому призванию. Я продолжаю цепляться за ребенка, живущего во мне. Я не хочу быть почти слепым; мне нравится видеть все, что происходит вокруг. Я не хочу ждать, пока дети вернутся домой; мне хотелось бы быть с ними в далекой стране или хотя бы в поле, вместе с работниками. Я не хочу молчать о том, что произошло; я все выслушаю с интересом и задам множество вопросов. Я не хочу стоять с протянутыми руками, тогда как очень немногие готовы отдать себя в объятия, особенно, если учесть, что большинство видят в отцах, в их личностях, источник собственных проблем.
И все же прожив долгую жизнь сына, я точно знаю, что мое подлинное призвание состоит в том, чтобы стать отцом, который проявляет бесконечное сострадание и благословение, не задает вопросов, всегда готов простить все и не требует ничего взамен. В повседневной жизни все эти требования становятся предельно конкретными. Я хочу знать, что происходит. Я хочу участвовать во всех перипетиях человеческой жизни. Я хочу, чтобы обо мне помнили, всюду меня приглашали и обо всем информировали. Но на самом деле лишь очень немногие понимают, к чему я стремлюсь, да и они не знают, как на это реагировать. Моим прихожанам, инвалидам или вполне здоровым людям, не нужен еще один себе подобный товарищ по играм, им не нужен еще один брат. Они ищут отца, того, кто может их простить и благословить, того, кто не нуждается в них в том смысле, в каком они нуждаются в нем. Я явственно осознаю свое призвание быть отцом; в то же время я чувствую почти невозможным для себя следовать этому призванию. Я не хочу быть дома, когда все остальные, движимые своими желаниями или своим гневом, оставили его. Я испытываю те же самые чувства и готов убежать вместе со всеми! Но кто будет встречать их дома, когда все они - усталые, изможденные, возбужденные, разочарованные, виноватые, пристыженные - надумают вернуться? Кто убедит их в том, что после всего, что сказано и сделано, есть, тем не менее, место, куда они могут возвратиться и оказаться в отеческих объятиях? Если не я, то кто? Радость отцовства мало похожа на удовольствия, получаемые непутевым сыном. Эта радость выше всех отрицаний и выше одиночества; она не нуждается в подтверждении, она даже возвышается над обществом. Эта радость восходит к самому Небесному Отцу, она выражает причастность к Его божественному одиночеству.
Меня не удивляет то, что очень немногие претендуют на роль отца. Трудности очевидны, а радости скрыты слишком глубоко. Тем не менее, если я не буду стремиться к этой роли, это будет означать отказ от значительной доли ответственности, налагаемой на меня как духовно зрелую личность. Это будет даже предательством по отношению к моему призванию. Именно так! Но как же я могу избрать для себя путь, столь сильно идущий вразрез с моими интересами? Я слышу голос: «Не бойся. Сын возьмет тебя за руку и поможет тебе стать отцом». Я знаю, что этому голосу можно верить. Как всегда, нищие, слабые, ничтожные, отверженные, забытые, самые последние, они не только нуждаются в том, чтобы я был им отцом, они подскажут мне, как выполнить эту миссию. Быть настоящим отцом, значит, разделить с другими божественную любовь, нищую и не в чем не нуждающуюся. Я боюсь приобщиться к этой нищете, но те, кто уже нищ в силу своих физических и умственных недостатков, станут моими учителями.
Наблюдая за больными людьми, мужчинами и женщинами, за теми, кто ухаживает за ними, я вижу огромную потребность в отце, соединившем воедино отцовство и материнство. Все они знают, что значит быть брошенными и отверженными; их души изранены; они хотят знать, достойны ли они безусловной божественной любви; все они стремятся найти то место, где они найдут мир и покой, куда они могут вернуться и почувствовать прикосновение рук, их благословляющих.
Отец, изображенный Рембрандтом, это человек, переступивший все ограничения путей, по которым следуют его сыновья. Это его одиночество и его гнев, но страдания и слезы преобразили их. Его одиночество стало безграничным, его гнев превратился в благодарность, не знающую границ. Вот кем я должен стать. Я это воспринимаю так же ясно, как вижу великую красоту отцовской опустошенности и сострадания. Могу ли я сделать так, чтобы младший сын, его старший брат выросли и достигли зрелости милосердного отца?
Когда четыре года назад я отправился в Санкт-Петербург, чтобы увидеть картину Рембрандта «Возвращение блудного сына», я не знал, что мне предстоит самому пережить все то, что я тогда увижу. С величайшим благоговением я пребываю там, куда меня привел Рембрандт. Я был стоящим на коленях младшим сыном; Рембрандт поднял меня с колен, я стал ссутулившимся старцем, отцом. Раньше я получал благословение, теперь благословение должно исходить от меня. Глядя на свои стареющие руки, я знаю, что они мне даны для того, чтобы протянуть их всем, кто испытывает страдания, положить их на плечи каждому, кто возвратился, и даровать благословение, проистекающее из величия божественной любви.
Данный перевод английского издания книги The Return of the Prodigal Son. A Story of Homecoming Генри Нувена публикуется с согласия издательства Doubleday.